Известная мудрость о том, что яд в малой дозировке есть лекарство, правдива в достаточной мере для того, чтобы мы распространили её действие на многие сферы своей жизни. Однако никто не знает, сколь малой должна быть дозировка, ибо все по-разному понимают, что есть мало, а что – много.
Одиночество – яд для животного, природа которого глубоко социальна. Человек жив рядом с другими людьми, он познаёт себя рядом с ними и утверждается как личность, проживая своё время в обществе других. Для него естественно искать общности, эмоциональной близости и безопасности; однако сегодня, во времена катастрофичного разрыва с собой и самим понятием любви, человек склонен закрываться от этой важной части себя и искать успокоения в функциональности.
Функциональность – пользование другими для удовлетворения своих потребностей. Такой подход, основанный на глухоте, потребительстве и эмоциональной закрытости, никогда не подарит тому, кто его практикует, ощущения удовлетворения, лишь расширит границы дыры, образовавшейся в его душе. Он исключает всякую возможность построить доверительные дружеские и партнёрские отношения, основывающиеся на безвозмездности, взаимности, активной заботе и доверии.
Радикальное же одиночество является противоположным подходом к решению проблемы душевного разрыва. Травмированная предательством на каком-либо этапе жизненного пути душа не способна на доверие, не готова принимать помощь, и оттого стремится избежать близости. Рационализировать собственный выбор одиночества труда не составляет: отвергаемый, человек признаёт себя неспособным на близость и переприсваивает себе прожитую боль, уверяясь в том, что одиночество не доставляет ему никаких неудобств; проживший череду болезненных неудач, он предпочитает признать свою несостоятельность и обрести успокоение в одиночестве.
Можно сказать: пусть так, у всякого свой жизненный путь. Можно сказать: интроверты предпочитают одиночество, это часть нормы. Однако оба утверждения ложны и заставляют нас уверовать в то, что разъедающее душу одиночество на самом деле не несёт никакого вреда.
Во-первых, всякий человек стремится отыскать кого-то, способного разделить его интерес и страсть, и, неспособный это сделать, он впадает в апатию, ощущая, что важная составляющая его личности скучна и неинтересна, неправильна. Идентичность человека выстраивается на его интересах и глубинных стремлениях, и чувство леденящей кровь оставленности захлёстывает его с головой всякий раз, когда он встречает на пути к себе и своей любви непонимание, скуку и равнодушие со стороны окружающих. Это болезненно, и никогда благостно не влияло ни на кого.
Во-вторых, понятие интроверсии искажается и благодаря поп-психологии используется в массовом сознании как оправдание многим явлениям, не имеющим к ней реального отношения. Интроверсия всегда была особенностью реактивности нервной системы, а не отказом от общности. Интроверт не живёт в четырёх стенах, восхищаясь перспективой всю жизнь ни с кем не общаться; всякому нужны друзья и социальная жизнь, хоть и в различных проявлениях и интенсивности. Интроверт обладает более низкой скоростью реакции по сравнению с экстравертом, из-за чего имеет больше возможностей осмыслить произошедшее. Экстраверты же на три десятка процентов импульсивнее и быстрее в своей реактивности. Интроверты и экстраверты даже не находятся на разных частях спектра, так как все в той или иной мере способны к адаптации и маскингу в ситуациях, того требующих.
Вернёмся к вопросу одиночества.
Тяга к общению и любви нормальна и не должна быть демонизирована. Не существует человека, преодолевшего потребность в других: апогеем ложной общественной уверенности в том, что это возможно, является рефрен, повторяющийся в последнее десятилетие всё чаще:
«Никто никому ничего не должен»
Будь это утверждение правдивым, само явление любви оказалось бы ошибкой. Должен ли родитель любить своего ребёнка? Должен ли человек оказывать заботу и поддержку тому, кого любит и ценит? Должны ли мы вообще использовать понятие долженствования в сферах, по отношению к которым оно категорически не применимо?
Человек же, утверждающий, что ему никто не нужен, как правило, скрывает большую боль: он лжёт, стремясь к риклеймингу проживаемого ужаса. Он может возненавидеть весь мир, пытаясь защитить хрупкое, болезненное «я»; он возненавидит себя, ощущая свою неспособность к чувству, свою неполноценность.
Мы часто поём гимны одиночеству и превозносим его, считая, что оно способно привести нас к силе, однако как никто никогда не приходил к здоровью через перелом позвоночника, так никто не приходит к душевному покою через мучение и слом личности.
Слабость оставленной души исцеляется любовью, демонизированной сегодня. Любовь к себе есть неотъемлемая часть полноценной жизни. Ненасильственное общение с собой и окружающими – триумф силы воли, любви и общности, изгоняющими пустое ощущение покинутости и страха, поселившихся в наших душах: оно требует мужества, принятия и доверия к себе.
Обратимся к началу: в каком количестве яд обращается лекарством?
В покое сознательного пребывания наедине с собой есть место мирному диалогу с «я». Где есть такой диалог, там есть внимание к себе и своим потребностям: познание своих границ, потребностей и ценностей формируется именно в моменты уединения и спокойствия, в которые мы слышим себя наиболее ясно и чётко. Нельзя лишать себя своего общества точно так же, как нельзя лишать себя общества других.
