В комментариях помянул тему самодурства учителя у Куприна. Раз уж нашёл тот эпизод, выложу дополнительно. Александр Иванович Куприн, "Юнкера", Глава XV "Господин обер-офицер". Полковник Колосов - это преподаватель военной фортификкации, Александров - юнкер:

Он [Александров] чертил замечательно скоро и уверенно. Линии у него выходили тоньше, чем у Колосова, и менее выпуклы, но так же красивы. Окончив чертеж и подписав все цифры, Александров со спокойной отчетливостью назвал все линии и все размеры, не произнеся ни одного лишнего слова, не сделав ни одного ненужного движения, спрятал мелок в карман и по-строевому вытянулся, глядя в холодные глаза полковника.

Колосов помолчал. Впервые юнкера увидели на его каменном лице что-то похожее на удивление.

- Почему же раньше, - спросил он, - почему раньше ваши чертежи были похожи на какие-то пейзажи и вы постоянно путались в названиях и цифрах? Что такое с вами сделалось?

- Я просто решил следовать до мельчайших подробностей вашим урокам, господин полковник.

- А может быть, вам надоели постоянные единицы?

- Отчасти, господин полковник.

- Гмм. Теперь вы меня поставили в очень неудобное положение. Поставить вам двенадцать я не могу, ибо это знак абсолютного совершенства, какого в мире не существует. Одиннадцать - это самый высший балл, на который знаю фортификацию только я. Поэтому не обижайтесь, что на этот раз я поставлю вам только десять. Можете сесть.

Книга, кстати, довольно интересная, написана со знанием дела - Куприн сам учислся в Александровском военном училище. Говорят, автор из настальгии сильно романтизировал реалии, зато история вышла светлее предыдущей (по сути) повести "На переломе" (она же Кадеты). Тут уж кому что нужно: "Кадеты" жёстче, мрачнее, "Юнкера" возвышеннее, а для цельной картины пути будущих офицеров надо читать эти истории вместе.

Квартира из одной комнатки, тут же и кухня. После занятий каждый день болит голова, после обеда жжет под сердцем. Нужно собирать с учеников деньги на дрова, на сторожа и отдавать их попечителю, и потом умолять его, этого сытого, наглого мужика, чтобы он, ради бога, прислал дров. А ночью снятся экзамены, мужики, сугробы. И от такой жизни она постарела, огрубела, стала некрасивой, угловатой, неловкой, точно ее налили свинцом, и всего она боится, и в присутствии члена управы или попечителя школы она встает, не осмеливается сесть, и когда говорит про кого-нибудь из них, то выражается почтительно: «они».

Далее

В учительницы она пошла из нужды, не чувствуя никакого призвания; и никогда она не думала о призвании, о пользе просвещения, и всегда ей казалось, что самое главное в ее деле не ученики и не просвещение, а экзамены. И когда тут думать о призвании, о пользе просвещения? Учителя, небогатые врачи, фельдшера при громадном труде не имеют даже утешения думать, что они служат идее, народу, так как все время голова бывает набита мыслями о куске хлеба, о дровах, плохих дорогах, болезнях. Жизнь трудная, неинтересная, и выносили ее подолгу только молчаливые ломовые кони, вроде этой Марьи Васильевны; те же живые, нервные, впечатлительные, которые говорили о своем призвании, об идейном служении, скоро утомлялись и бросали дело.

В 1897 году Пикабу ещё не было, а Чехов уже писал годные посты. Фрагменты взяты из рассказа "На подводе".