Серия «Отто Заубер Рассказ "Дедовщина" и гвозди»

Все прошло как в дурном, на скоростной перемотке фильме – проводы весной 1990 года в армию, где Никита в первые же часы напился среди толпы родственников и друзей, потом отъезд на сборный пункт, из чего он впоследствии мало что помнил, только отрывками – смутными и короткими - поцелуи мамы сквозь слезы и свои мокрые щеки после этого, обнимания с друзьями, ругань родственников за столом, вспомнивших старые обиды на пьяную голову. Врезалось четко в память только как они с отцом курят, стряхивая пепел в раковину, сидя вдвоем на краю ванной, дверь закрыта и отцовские слова:

- Давай, Никитка, будь умницей и мужчиной, не огорчай нас с матерью, будем ждать тебя домой! – и при этом гладил его своей сильной, тяжелой и шершавой от мозолей рукой по затылку, отчего голова чуть склонялась каждый раз к груди, как в детстве.

Местный военком, построив их кое как, сказал несколько напутственных слов, собрал паспорта и скомандовал загружаться в автобус.

При отправке как обычно, по автобусу пинали ногами, стучали в окна, свистели и орали, все приникли к окнам, чтобы надолго запомнить родных и близких.

Сопровождающих из числа военных никого не было и все 25 человек ехали сами по себе, только видимо водителю автобуса было дано указание не останавливаться нигде и не открывать двери. Некоторым приспичило через некоторое время по нужде, подходили к шоферу и просили остановить, но тот только коротко и беззвучно огрызался, судя по всему матом, из за шума двигателя не слышно было что именно говорит, но понятно сразу, что не остановится. Но показав водиле жестом двумя пальцами поднесенными ко рту, тот одобрительно махнул рукой и указательным пальцем ткнул в люк на крыше и сам тут же закурил. Позже выходили из положения, отвернувшись и пользуясь пустыми банками, коробочками, целлофановыми мешками, фляжками и стеклянными емкостями, выливая и выкидывая все в окно, на дорогу, как впрочем и все остальное, ненужное.

По пути Никита обнаружил у себя литр водки, сунутой кем то в его в рюкзак, видимо в самый последний момент перед посадкой в автобус и не обнаруженной никем из проверяющих. Да и проверять то особо было некому – городок небольшой, все свои да наши, родители заранее уже с кем нужно договорились и пообщались, чтобы не лютовали при отправке и дали справить посадку в автобус на полную катушку, то есть с пьяными соплями, драками, танцами под гармонь и бесконтрольным количеством спиртного у новобранцев.

Рядом с Никитой на самых задних сиденьях с возвышением сидел весь в огорчении парень, смотрел сильно нахмурившись в окно и вроде лицо то знакомое, но где они сталкивались в городе, Никита вспомнить никак не мог.

- Слышь … Тебя же вроде Антоном зовут? – спросил Никита у парня, склонившись к нему, чтобы он услышал из за шума в автобусе.

Антон, оторвавшись от окна, молча кивнул.

- Может выпьем, а? Мне одному все равно не одолеть пока едем а там заберут скорее всего, чего зря пропадать то будет? Ну так … аккуратно только?

- Да я не против … закуски вон – полная сумка, да и запить тоже хватит, пива литр еще есть – чуть ли не прокричал Антон, стараясь голосом перекрыть работу двигателя.

Так они доехали до сборного областного пункта – прячась за спинкой сиденья от водителя, когда пили водку из эмалированной маленькой железной кружки, запивали пивом и хряпали пирожки с капустой да колбасу, ни о чем особо не разговаривая, вспоминая только общих городских знакомых да друзей, курили сырую ”Приму”, пошучивая да посмеиваясь. Выпили бутылку водки, успели еще поспать, потом еще немного выпили, грамм по 150, выкинули пустую бутылку в окно, открывающееся на уровне живота, в мимо проносящееся поле, вторую допили уже под конец, забросив ее и бутылки из под пива под сиденья впереди. Остальные кто спал, кто ел, кто то уставился в окно, почти не отрываясь смотря на мелькавшие виды. Никита знал некоторых на лицо, но близко в городе не общались, только знал кто где живет да с кем дружит.

Через семь часов наконец то доехали, выгрузились на плацу, водитель отдал документы подбежавшему человеку в гражданской одежде, тут же прыгнул за руль, лихо и умело развернув на крохотном асфальтовом пятачке возле ворот свой большой автобус, похожий на старого крокодила, повидавшего многое в своей жизни, с ранениями и шрамами на чешуе.

Всех погнал в казармы этот же, в штатском, Антон с несколькими парнями оказался на первом этаже, успел Никите еще рукой сделать жест ”No passaran”, видать для поддержки психологической себя и его. А Никиту с другими - на третьем этаже одной казармы, но больше встретиться так и не удалось. Потом пришли два лица кавказкой национальности, Никита сразу понял что это азербайджанцы, они часто с отцом ездили на рынок, полный торговцами из этой солнечной республики, насмотрелись на них вдоволь. Они были в спортивных костюмах, плохо говорившие на русском, в сопровождении человека невысокого роста, в мятых штанах, когда то бывших видимо от строгого костюма, в шлепанцах и накинутом на голый торс кителе. Недолго посовещавшись втроем, человек в кителе с почему то гордым видом удалился а кавказцы сказали что они тут старшие над ними, на этом этаже. На фоне двухъярусных железных нар с поперечными железными, кое где прогнутыми полосами в длину и ширину и деревянными подголовниками, заставили все доставать из вещей и одежды, проверили рюкзаки и сумки, отбирали и скидывали в отдельную кучу спиртное, любые ножи, иголки, открывашки, заточенные с торца рукоятки столовые ложки, вилки, шило, ножницы, скоропортящиеся продукты. После этого разрешили дойти до туалета, по 2-3 человека, выглядевшего так, словно тут недавно разорвалась пара гранат и указали здесь же, рядом с клозетом на вытянутое внутри прямоугольное помещение, с занимавшими по длине все пространство железными столами и произнесли:

- Кющать свой пища, очень бистро! Поняль, да?

Забитая пацанами комната с облезлыми стенами и рассохшимися деревянными рамами с давно не мытыми, мутными от грязи и пыли стеклами наполнилась шумом открываемых сумок, шуршанием пакетов и рассевшись за столами, все стали молча есть у кого что было припасено из дома, запивая из бутылок газировкой или минералкой.

Никита не хотел ничего жевать, еще сказывалось выпитое в автобусе, хотя по виду нельзя было определить что он пьян, выпил 2 бутылки минеральной воды и думал о своем.

Потом эти же азербайджанцы погнали их в отдельно стоящее двухэтажное здание на медицинскую комиссию, сказали вернуться по окончании обратно в их казарму, на третий этаж. Народу собралось около ста человек, вышел немолодой мужчина к ним из кабинета в фуфайке, представился врачом, приказал всем раздеться до гола. В огромном коридоре стояло очень много стульев у стен, на которые сложили одежду, все голые выстроились друг за другом прикрывая руками пах и пошли по кабинетам, где сидели очень молодые девчонки в белых халатах, старавшиеся смотреть в сторону или в бумаги перед ними, так как уровень столов, как будто специально, был ниже пояса подходивших к ним призывников, примерно чуть выше колен. Быстро пройдя эту процедуру и вернувшись в казарму, вышел к ним опять этот, в наброшенном на плечи кителе и сказал:

- Парни, кто желает сфотографироваться, чтоб домой отправить фотку, в соседней, слева от нашей казарме на первом этаже можно запечатлеть себя, на память, всего рубль стоить будет. Тут же выдадут вам фото, только подождать надо будет с полчаса. Потом бегом сюда.

После некоторой паузы человек двадцать потянулись вниз, переждав небольшую очередь в соседней казарме, на фоне серпасто-молоткастого красного флага, приклеенного за концы к стене, натянув на себя "афганку" - не по размеру зимний бушлат и кепку, чуть повисшую на ушах, Никита через минут сорок действительно получил довольно хорошего качества фотографию.

Везде приходилось таскать с собой сумку, деньги были всегда при нем припрятаны, только боялся что во время медкомиссии своруют, но ничего, все обошлось, да и никто дальше не занимался вымогательством ни денег, ни продуктов, хотя Никита был готов и к этому. Только пацаны, которые здесь были уже неделю и больше, подходили иногда, спрашивали закурить да что нибудь поесть, в основном их интересовало консервы, хлеб и чай россыпью. У Никиты спросили так пару раз, подходили и обращались вежливо, без грубостей, по 2-3 человека обычно, он отдал полбулки хлеба, небольшой грамм на триста пакет с грузинским чаем и пачку папирос "Беломорканал".

Вернувшись в свою казарму их погнали на плац, с вещами, человек двести, не меньше, дышали в затылок впереди стоящим, можно было сидеть на сумках, курить отводили на крытую веранду с надписью ”Место для курения” каждые 2-3 часа по десять-двенадцать человек те же азербайджанцы. Так стояли до полдесятого вечера, ждали так называемых ”покупателей” – тех, кто приезжал из частей и отбирал для службы у них. Время от времени мелькали в военной форме с разными знаками отличия и шевронами, сразу после них выкрикивались фамилии и уводили по несколько человек. Кто то прощался с кем то в толпе, проходив мимо, на вопросы из кучи людей неизвестно кто спрашивал куда забрали, кричали то про морфлот, то про танковые войска, то в десантуру. Некоторые оставшиеся после этого нервничали, матерились и суетливо начинали себя вести, отбивая ногами чечетку, неадекватно отвечая на какие-нибудь случайные вопросы рядом стоящих.

И в самом конце, ближе к десяти, выкрикнули его фамилию и еще тридцати человек, отвели в сторону, подошли двое в шинелях и один из них сказал:

- Я прапорщик Политов, а это – он указал на второго – сержант Егорченко. Вы поступаете в наше распоряжение до прибытие в воинскую часть. Поздравляю вас, призывники, ваша служба во внутренних войсках началась.

Прошла еще раз перекличка, Егорченко отдал бумаги какой то невзрачный мужичок в форме, еще через час к ним присоединили человек пятьдесят таких же разношерстно одетых новобранцев и трех человек в морской форме, видимо для другой части, по команде они двинулись пешком на железнодорожную станцию, которая находилась как им сказали, всего за шесть километров от сборного пункта.

Около часа шли быстрым шагом, на перроне уже стоял состав, снова всех пофамильно начали выкрикивать и отдали команду заходить в вагон по одному. Никита видел только как в два вагона загружались одновременно – они и те, кого везли служить в морфлот. Никто, по всей видимости, не разбирался в этих всех званиях, погонах и звездах, только узнавали кто есть кто, когда общались между собой военные лица либо когда сами говорили призывникам звание и должность.

Никита занял нижнюю полку в середине вагона и только коснулась голова сумки, сразу же заснул, проспав около двенадцати часов.

В воинскую часть добрались через двое с половиной суток, в сопровождении вдобавок ответственных лиц в погонах в виде военврача, четырех рядовых с автоматами и штык-ножами на поясе, майора с пистолетной кобурой на поясе и политрука. Задолбал всех по радио этот политрук своими нудными и унылыми лекциями, писклявым голосом от которого уже через полчаса начинало тошнить, начитывал материалы целыми днями о международном положении, прошедшем в апреле 21 съезде ВКЛСМ и предстоящем в середине мая первом съезде народных депутатов РСФСР а вечером ходил раздавал агитки и пытался завести беседы, но никто не разговаривал с ним, как в общем то и между собой общения практически не было. Рано утром под команды, пересчет, сдачу личных дел и мат пересадили в крытые кузова огромных и рычащих машин – “Камаз” и ”Зил-131”, выдающих такую постоянную выхлопную завесу от работы дизельного двигателя, что долго находиться сзади машины было невозможно, как перед задним бортом на земле, так и в кузове – сразу начинали задыхаться, глаза очень сильно щипало, вонь стояла невозможная, до тех пор пока не двинулись с места.

Часа через полтора утренней езды в наглухо закрытых кузовах они почувствовали как скорость все больше начинает падать, потом нескольких минут ожидания в темноте и дизельной вони, через отборную матершину снаружи резко открылись сзади кузовные накидки и с лязгом рухнули почти одновременно после открытия задние борта, они увидели как закрывают два солдата в грязной форме за ними железные ворота с большой, очень небрежно и криво приваренной звездой на каждой из двух половин и колючей проволокой сверху, рядом с которым находилось КПП.

- Выгружайтесь, воины … - ухмыляясь сказал толстый, добродушно выглядящий молодой парень в лихо расстегнутой чуть ли не до пупа гимнастерке без погон и непонятно каким образом державшейся фуражке на самом затылке.

Машины встали рядом, все начали толкаясь, кто с сумками, кто с вещмешками выпрыгивать из кузовов в остатки грязного, не растаявшего снега. Подошли еще несколько хмурых военных в надвинутых на глаза фуражках и серых, до пят шинелях. Опять началось построение, посчитали по фамилиям и головам, пошушукались, два солдата без опознавательных знаков на форме принялись их сгонять на плац части, в самый угол, чтоб не мешались пока, приказав разбиться в шеренги по пять человек и поставить прямо перед собой у ног свои вещмешки, сумки и рюкзаки.

Пока в суете разобрались как встать в эту самую шеренгу, подошел еще один расслабленного вида солдат без головного убора, с буйными черными кудрями на голове и со спичкой в зубах, задумчиво осмотрел всех и чуть повысив голос чтобы все услышали, но в то же время спокойным, ровным тоном сказал:

- В общем так. Садиться на плац, чемоданы, мешки и корточки, передвигаться без сопровождения по плацу а тем более по территории части а так же курить, переговариваться между собой искренне не рекомендую, остаетесь пока здесь до последующих распоряжений – и ушел на КПП.

Всем было интересно, что происходит вокруг, крутили головами, переминаясь с ноги на ногу. А жизнь била, судя по всему, в части ключом – машины, на которых их привезли загнали в крытые гаражи, мимо пробегали то с носилками, то с мешками на плечах по двое-трое служивых, прошла параллельно с ними многочисленная колонна солдат бравым шагом, рядом с ними отдельно, справа в конце колонны устало шагал, не собираясь попадать в строевой шаг высокий, худой, необычайно злого вида человек в шинели с алыми погонами и большими буквами ”ВВ” на них, набок повернутой на голове шапкой с кокардой, блестевшей на солнце возле левого уха. Кто то все время шел, бежал, ехал рядом с ними, отдавал команды, орал – не обращая никакого внимания на них, как будто их и не было тут. За плацем, как стало понятно чуть позже, стояли четырехэтажные казармы с кое где открытыми настежь окнами, по периметру расположились склады, гараж, котельная, санчасть, столовая и штаб, судя по табличкам и командам кому куда бежать тем, кто давно уже здесь находился.

Но все было настолько уныло и серо, что с первых же минут, проведенных в расположении части, переглянувшись, почти все поняли - настроение у всех упало до нельзя. Да и атмосфера чувствовалась угнетающая, те кого они видели, были с настороженно-внимательным взглядом, пытаясь предугадать действия любого подходящего к нему, не упуская из виду малейшего движения, в основном смотрящими исподлобья глазами и перемещались с дерганными телодвижениями, словно ожидая в любой момент удара по лицу или туловищу.

Пока были на плацу, начали к ним подходить по 2-3 человека из казармы, спрашивали земляков, оказалось что примерно четверть прибывших из Дагестана, с ними долго стояли и разговаривали на своем языке здоровые, отъевшиеся, холеные и очень брутальные солдаты с ярко выраженной кавказской внешностью, остальные - из больших и маленьких русских городов, разбросанных по тогда еще существовавшему Советскому Союзу.

У Никиты и еще пятерых земляки не нашлись, да и в общем то он и не думал об этом, сам по себе, без землячества в части – ну значит пусть так и будет.

Стрижка налысо, солдатская душевая, получение обмундирования и приведение его в должный вид, выброс гражданской одежды, первая подшивка воротничка и чистка кирзовых сапог, постельное с матрацем в руки и распределение по кроватям тумбочкам в казарме – все это заняло полдня, в пустой столовой они оказались к обеду, после всех.

Сидя уже за столами, слушали разглагольствования взъерошенного, как воробей после купания в луже, сержанта наматывающего на грязный указательный палец длинный, со связкой ключей в конце, свисающий ниже колен, когда он бросал его вниз, поднимая к потолку глаза формулируя мысль, грубо сшитый двойной по длине пистолетный ремешок, продетый через петлю на поясной ремень со сверкающей бляхой:

- Сегодня вам крупно повезло, так как по календарю воскресенье и это ваш первый день службы и по этому же поводу дают вам двойную порцию горохового супа с мясом, пшенки с тушенкой, по пятьдесят грамм сливочного масла, по одному вареному яйцу и по пять штук печенья и компот. То же самое, по двойной порции каждому и с ужином будет. Так вот, по такому случаю объявляется аттракцион невиданной щедрости - на обед и ужин отводится вам тридцать минут! Но предупреждаю! Это в первый и последний раз, больше такой роскоши по времени у вас не будет! Приступить к приему пищи!

Застучали ложки, все набросились на еду, как будто провели в тайге неделю без еды и воды, на ягодах, траве да орешках.

После обеда отвели всех в Ленинскую комнату с гигантской белой гипсовой головой Владимира Ильича на высоком постаменте в углу, со столами и стульями, с развешенными по стенам плакатами о воинской службе. Тот же сержант из столовой приказал всем сидеть тихо и вернулся через несколько минут с большой стопкой серых книг и красными корешками, раздал каждому по экземпляру, на котором было написано черными буквами под гербом Советского Союза ”Устав внутренней службы вооруженных сил СССР”, снова убежал и пришел с пачкой конвертов, тетрадных в клеточку листов и упаковкой шариковых ручек и сказал:

- Я сейчас выйду, сидеть всем тихо, к вам придет товарищ майор, звать его Николай Степанович, фамилия Бугорков – и ушел.

Никого не было несколько минут, кто то начал осматриваться украдкой, кто то о чем то шептался с соседом по столу, из открытой двери Ленинской комнаты издалека послышалось нарастающее цоканье – словно завели в коридор коня – и появился дверях жирный, похожий на бегемота майор Бугорков, с красной повязкой на правой руке со стертыми белыми буквами, можно было только разобрать ”Деж .. й … о … ч .. ти” и с кобурой для пистолета на левом боку. Громко, по двойному отстукивая при каждом шаге по свежевыкрашенным половицам маленькими стальными подковками бросавшимися сразу в глаза при каждом подъеме и опускании майоровских ног, хоть спереди, хоть сзади на пятках и носках хромовых, до блеска начищенных сапогов, Бугорков протянул за собой ужасно вонючий шлейф из запахов, заполонивших почти сразу все пространство вокруг - чеснока, перегара и пота, как от лошади после скачек.

Майор важно прошел к знаменам в самой глубине комнаты, встал на импровизированную небольшую трибуну, осмотрел красными глазами всех не спеша, достал мятый платок, вытер засаленное свое лицо и произнес:

- Товарищи военнослужащие! Ваша служба только-только началась и для того чтобы ваши родственники не атаковали телеграммами, письмами министерство обороны, необходимо сделать очень важную вещь! А именно … - он сошел с трибуны, пошел по рядам - Берем в руки ручку и пишем – заговорил вдруг резко сменившимся учительским тоном майор, с перерывами, как на диктанте в школе – здравствуй, мама, папа, бабушка, тетя … или кто там у вас есть из родственников близких ... у меня все хорошо, добрался до части без происшествий, я здоров, одет и обут, накормлен и всем доволен. Привыкаю к армейской жизни, здесь всему научат и покажут как служить, ни о чем не беспокойся, все хорошо, отношение сослуживцев между собой отличные, сразу так сложилось, что как одна дружная семья. Адрес, куда мне писать, сообщу позже, в следующих письмах. Целую, твой сын или брат, племянник, внук … и свое имя пишем. Дату не ставим, на конверте куда и кому, вкладываем в конверт, но не заклеиваем, я буду еще проверять вашу писанину, чтоб ничего лишнего не было.

Бугорков продолжал ходить в проходе между столами, смотрел как пишут все в полном молчании, дождался когда последний дописал, собрал конверты, ручки и вдруг спросил с кривой усмешкой на толстых, слюнявых губах с жидкими черными усами:

- Вопросы, заявления, жалобы, предложения или может быть претензии? А?

Молчание послужило для него ответом, после чего он, не отрывая застывшего после своего вопроса взгляда от переносицы ближайшего новобранца, неожиданно гаркнул ему же в лицо так, что тот подпрыгнул на стуле:

- Гаришин!

Забухали где то в глубине здания сапоги, вбежал запыхавшийся сержант с угодливо-заискивающим взглядом и вскидывая руку к фуражке, явно переигрывая, лихо отчеканил:

- Товарищ майор, сержант Гаришин по вашему приказанию …

- Да брось ты … - скривился майор, махнув рукой – остаешься и дальше с ними, пусть устав начинают учить, сводишь на ужин и до отбоя пускай продолжают штудировать, понял? Некогда мне тут с вами, у самого дел по самые гланды …

- Так точно, Николай Степанович!

Бугорков хмыкнул, подбил руками разъехавшиеся конверты, постучал ими по тыльной стороне левой ладони, очень энергично погрозил желтым от курева указательным пальцем куда то в пустоту, вроде и никому, но в то же время всем и молча вышел, вбивая в головы звуки от его чечеточных шагов.

Так и прошел первый день, за исключением ужина, все время были погружены в изучение устава, до самого отбоя, в 22 часа, Никита сразу уснул и ничего больше не слышал, даже то, как пришли и ложились спать ”деды” после отбоя, часа в 2 ночи, как он узнал потом из разговоров.

Как впоследствии оказалось, этот день стал самым спокойным и умиротворенным на очень долгий период и Никита еще не единожды его вспоминал …

Дальше все началось с подъема в казарме на второе утро Никитиной службы. В шесть утра дневальный, шагая между двумя рядами в два этажа кроватей заголосил “Па-а-адъ-ё-ё-м!”, все кто только начал службу спали на втором ярусе, “дедушки” по своему статусу занимали нижнее место, оставаясь в кровати спать дальше.

Зашел в казарму сержант Гаришин, наблюдал за процессом побудки, крутя по своей привычке ремешок с ключами.

Кто как мог соскочил сверху, приказал Гаришин быстро одеться, построиться, пересчитал всех и сказал:

- Щас бежим 2 километра по периметру плаца, сразу говорю – физнагрузка будет увеличиваться постепенно, в том числе километраж по пробежкам, потом зарядка, заправка постелей и умываться, клыки свои почистить, привести себя окончательно в порядок. Итак будет каждое, повторяю, каждое ваше утро, до тех пор пока вы не дослужите полтора года и не станете ”дедом”. Но … тоже никто никаких гарантий вам не даст, все зависит только от вас, как служить будете и от самого себя. Кто не сможет два километра пробежать, вздумает задыхаться, отставать от всех, нюни распустит – получит по своему свиному рылу, кто неправильно замотал портянки и сбил свои копыта в кровь – заеду в грызло, кто будет отказываться от всего – будем коллективно заламывать ваши бараньи рόги. Вопросы? – все промолчали, сержант погнал их на пробежку и физзарядку без верхней одежды.

Выбежали из казармы на плац, там уже заканчивала пробежку большая, в несколько десятков человек группа и уходила на турники. Следом вышел Гаришин, приказал всем построиться в колонну по 2 человека и сказал:

- Три команды во время бега – “Бегом”, “Гуси”, “Шагом”. Первая и последняя команда надеюсь всем понятна а “Гуси” это приседаем на корточки, руки на затылок, не поднимаемся, не разгибаем ноги итак - до следующей команды.

Пока Гаришин все это говорил, вышло штук пятнадцать “дедушек”, которые спали на 2 матрацах, под тремя одеялами в казарме, в накинутых на плечи шинелях, под которыми виднелись синие майкт, лениво зевая и закуривая друг у друга. В это же самое время из другой казармы к ним начала приближаться группа человек в пятьдесят дагестанцев.

Сначала подошли к Гаришину, шедший впереди всех дагестанец, смахивающий на громадную гориллу, со сросшимися на переносице широкими, густыми бровями и глубоко посаженными черными глазами с размаху шлёпнул рукой по шапке не ожидавшего такого сержанта, проследил взглядом как она закатилась в заплеванный, весь в окурках угол из двух белых бетонных блоков и сказал на чистейшем русском языке без акцента, прихватив пальцами за правое ухо как школьника:

- Слушай сюда, сын осла и паршивой собаки … если я и мои земляки увидят хоть один синяк, хоть одну царапину на тех кто недавно прибыл с нашей земли или я услышу хотя бы одну жалобу на тебя и “дедов” – вы все огребете по полной а кто то и до конца своих дней будет рывками двигаться и гадить где попало. Ты понял меня?

- Да чё я то сразу? Никто их не трогал и не тронет, Саид! Мне еще домой охота живым да здоровым вернуться! – закрутился ужом под Саидом сержант, пытаясь высвободить сразу покрасневшее ухо.

Саид пнул под задницу Гаришина кирзачом 46 размера, одновременно отпустив его ухо. Гаришин по инерции пробежал еще пару метров, обиженно оглянулся, прижал руку к распухщему, малинового цвета правому уху и что то неразборчиво пробурчав, поднял шапку, пытаясь ее очистить от харчков и окурков.

Спустя пару минут после начала конфликта Никита увидел как сначала начали показываться головы сверху, в окнах казармы, потом стали выходить с хмуро-сосредоточенным видом и с табуретами в руках остальные “дедушки”, около тридцати человек.

Некоторые из них устало, с равнодушным видом стояли и перебрасывали с правой руки в левую и обратно табуретки, основой которой был стальной каркас а сверху привинчены три небольших бруска из дерева. Настолько это был грубый инструмент в драке, что можно было при желании ими запросто и слона забить.

Дагестанцы одновременно с этим стянулись стеной к Саиду, расстегивая бушлаты.

- Тихо, тихо парни! Не надо ничего, никакой битвы! Сочтемся потом, возможность еще будет! – крикнул Гаришин “дедам” вставая между двумя толпами и зло начал цедить сквозь зубы, словно пытаясь этим перед всеми затереть свою прежнюю слабость в словах и действиях со своей шапкой – А ты, Саид … зря так поступаешь. Сам должен понимать, я то может быть еще и смогу где то углы сгладить да на компромисс пойти, но это тоже ведь до определенной черты … А есть ребята, которым ты очень не нравишься, как и твои джигиты, многим вы не по нраву. Их тоже немало в части и они нисколько не слабее тебя, враз башню открутят если что, потому как неправильно себя ведете, да и надоели уже всем. А за шапку и ухо, да еще и при “духах” - ты свое выхватишь, не сейчас, но я тебе обещаю что это запомню.

- Я тебе все сказал. И еще – спрашивать только по службе, тут можете требовать как положено, никаких поблажек. Если кто то начнет борзеть, скажете мне, мы сами с ними разберемся, чтоб не позорили нас. Всё, расход! – сказал Саид, крикнув что то еще на своем языке окружившим его дагестанцам и они все разом развернувшись, зашагали в другую казарму.

- Давай, давай, хромай отсюдова! Смотри, каблуки не сломай, Саид! – под общий смех кто то выкрикнул вслед Саиду. Но ни он, никто из его толпы даже не обернулся.

Никита и все остальные в это время молча наблюдали все это со стороны, топчась на месте.

- Че застыли, бегом! – крикнул Гаришин обернувшись в сторону Никиты, стоявшего как один из самых высоких впереди всех.

Тяжело набирая темп, сначала некоторые начали спотыкаться с первой же сотни метров с непривычки бежать в кирзовых сапогах, полетели сразу же пинки по бедрам, захлопали подзатыльники от Гаришина и еще нескольких старослужащих, оставшихся посмотреть и поучаствовать в этом действии. Когда пошли “гуськом” по команде, количество ударов и матерных слов возросло, так как почти половина из всех стали заваливаться набок и падать. Никита уворачивался как мог, но все равно попало вскользь пару раз ногой по ребрам да по касательной кулаком по спине.

По возвращению в казарму, подойдя к своей постели Никита увидел как белобрысый, здоровый и щербатый “дед”, спавший под ним на первом ярусе открыл глаза, сладко потянулся и сказал с гадкой ухмылкой Никите:

- Слышь, я это … ща пойду умоюсь, а ты так, по дружески, заправь мою постель, а? Как брата тебя прошу. Пожа-луй-ста! – и втыкая ноги в тапки мерзко засмеялся как гиена, захватил полотенце и ушел.

Никита обернулся вокруг и увидел что на него смотрят с десяток пар глаз – как отреагирует. Он молча повернулся, спокойно стал заправлять свою кровать, как показывали вчера. Пришел Гаришин, “деды” расположились на койках за ним, построил всех и произнес:

- Значит так, бедолаги … Кто хочет жить спокойно и без синяков – платит 2 рубля в день, то есть получается 60-62 рубля за месяц с каждого. Но это начальная цена, может легко увеличиться. Пишите домой просите у мам и пап, у друзей, у кого хотите. Если нет денег – значит за каждый ваше неправильное движение будет физическое замечание с занесением в грудную клетку, к примеру. А уж чтоб совсем взбодрились – пару раз по печени, вариантов куча. Ну так как?

Все угрюмо молчали, Гаришин с усилием встал с табуретки, подошел к Никите:

- Ну вот ты. Что скажешь?

- Нет денег. И не будет. Тем более у отца с матерью в жизни просить не буду и перед друзьями позориться тоже не стану.

- И не жалко тебе своего здоровья? Такой дюжий мόлодец, высокий, вон грудь какая широченная, бицепсы как мои ляжки, прям Александр Невский, как с картины сошел, очень похож, даже лицом, только бороды не хватает. Спортсмен поди? Чем занимался?

- Шахматы, шашки. А в перерывах между шахматно-шашечными турнирами – немного штанги и чуть-чуть бокса.

- Разряд имеется?

- Да, по шахматам. В шашках, правда, достичь высот мастерства не успел – прервали едва начавшийся стремительный вертикальный взлет профессионала призывом на военную службу.

- Ясно, ну по тебе видно, истинный шахматист. Ну, так как думаешь на счет тяжких физических и психологических травм, длительных по времени с необратимыми для себя последствиями? А потом невыносимых воспоминаний с раскаленной эмоциональной болью после службы? Ну … мне просто интересно …

Никита посмотрел прямо в глаза сержанту своим тяжелым, пристальным взглядом редких по цвету янтарно-желтых, прищуренных от злобы, холодных глаз и с брезгливым выражением лица, словно увидел большого таракана, чуть отвернул голову в сторону и стал вдумчиво глазами изучать трещину на стекле в оконной раме находившейся прямо в трех метрах от него.

У него итак был даже в спокойном состоянии очень жесткий, хищный, подавляющий и пронзительный взгляд, который могли выдержать далеко не все, словно на тебя смотрела грозная черная пантера а тут его совсем разозлили после пробежки. И сержант тоже не выдержал его взгляда, ощутил животный страх где то в глубине души, мелькнуло на миг сомнение, что не стоит этого парня трогать, не нужно его допекать, интуитивно почувствовал, как от Никиты шло чувство опасности, непредсказуемости, ярости и жестокости, как от дикого, громадного зверя, с которым случайно столкнулся в тайге.

Но Гаришин тут же затоптал эти колебания в себе и сказал, не смотря на Никиту:

- Хм … герой появился неожиданно у нас тут. Ну что молчишь? Характер решил показать? Ну, ну … Здесь тебе не на гражданке, мы тебе его обломаем. Сдуешься ведь, как шарик через месяца три, борец за справедливость! – махнул рукой Гаришин - Все остальные – жду в течении месяца писем домой с моей проверкой на счет денег. Естественно, в связи с последним инцидентом, наших настоящих и будущих однополчан из братской советской социалистической республики Дагестан это не касается. И очень хотелось бы всех предостеречь, по доброму, так сказать, по товарищески – не надо опрометчивых решений, подумайте хорошо, не осложняйте и без того непростую свою биографию … И запомните все и сразу: лучше служить по “дедовщине”, чем по уставщине! Теперь хватаем полотенца и морды свои мыть! 5 минут, время пошло!

Засуетились, забегали все, Никита пошел к своей кровати, тут вернулся занимавший нижнюю кровать “дед” и покручивая полотенце в руке добродушно, с улыбкой спросил:

- А че не заправил то? Не успел что ли?

Никита с полотенцем в руках пытался обойти его в узком проходе, но “дед” останавливая его рукой произнес ехидно:

- Пойдем, земеля, покурим? Куда ты собрался? Умыться? Вот там и поболтаем.

Никита сразу понял что будут бить и очень вероятно, что несколько человек сразу. Он краем глаза увидел, как “дедушки“ слушавшие до этого Гаришина встают с кроватей, обвел тех, кто стоял ближе всех неторопливо глазами, на 1-2 секунды останавливаясь оценивающим, задумчивым взглядом на каждом из них, как будто прикидывал с кого начать, с какой стороны лучше бить этого или того и что ломать в первую очередь тому либо другому – нос, руку, челюсть и невозмутимо сказал:

- Пошли.

Он вышел из прохода между кроватями, огибая сдвинувшуюся вправо кучку ухмыляющихся людей и не спеша, вразвалочку пошагал впереди всех, стая “дедушек“, человек 10-12, предвкушая развлечение и разминку, бодро и весело, переглядываясь меж собой, потянулись за Никитой.

- А ну, сявки, свалили отсюда! – заорали “деды”, перекрыли выход быстро образовавшимся живым коридором и пинками стали всех выгонять из большой умывальной, где в два ряда стояли раковины с кранами.

Кто то не успел дочистить зубы и с льющейся на подбородок вспененной зубной пастой с испуганным лицом побежал к выходной двери, получая удары руками и ногами, кто то замешкался и получил в скулу, кто то весь согнувшись, закрыв голову руками прошмыгнул сквозь эту арку, чуть ли не падая от несущихся отовсюду кулаков - сверху, сбоку, снизу и ощущая в полной мере ударную силу ноги в кирзовом сапоге, некоторые так и с пыльным рубчатым следом от подошвы и кругляшей на каблуке оставшимися на спине выскочили из двери.

Никита в это время прошел к окну, сел на подоконник и спокойно ждал продолжения разговора. “Старики” освободили пространство, встали полукругом на расстоянии вытянутой руки напротив Никиты и самый здоровый из них, под 2 метра ростом, с огромными кулаками, с бугристым в кровавых царапинах черепом, вогнутой от перелома переносицей и выбитыми передними верхними зубами, шепелявя зачастил:

- Шлыфь ты, падаль! Тебе зызнь надоела сто ли? Че хочесь? – и дальше что то совсем неразборчиво, отчаянно жестикулируя, но совсем непонятно.

Никита сдвинув брови, пытался вникнуть в эту горячую звуковую какофонию и мотнув головой сказал:

- Ничё тебя, гвардеец, помотало то … Забейся, болонка, вон под раковину и до своего дембеля оттуда крякай, самое тебе место … С кем тут поговорить то хоть нормально? Кто из вас тут поавторитетней, посерьезней? Есть такой?

Двухметровый здоровяк свирепо выдвинул челюсть, дернулся к Никите, но его оттянул назад поморщившись, с отвращением двумя пальцами взяв со спины за лямку майки невысокий, с пустыми прозрачно-голубыми глазами и худым лицом, с неопрятно зажившим, безобразным ожогом на шее под левым ухом.

Потом приблизившись к Никите, глядя ему меж бровей, негромко произнес:

- Завязывай выгибаться. Тут свои правила, не нами начатые и не нам их ломать. Всё просто. Понял?

- Конечно. Так бы сразу и сказали … А то ведь, главное, сам понимаю что есть какие то свои законы коллектива, традиции но никто не объясняет толком, вот и не пойму – с усмешкой забормотал Никита параллельно залезая с ногами на подоконник. Дотянулся правой рукой до висящей на одной петле открытой внутренней форточки, с треском оторвал ее от рамы, спустился с окна и швырнул ее на замызганный кафельный пол, разбив стекло. Потом сдернул с шеи полотенце, намотал его на правую кисть руки и выбрав самый длинный и узкий осколок толстого стекла, взял в руку.

“Деды” оцепенело созерцали эти действия а парень с ожогом на шее сразу отошел в сторону, видимо предвидя стремительное развитие событий и поняв что из себя представляет Никита, прислонился к стене и спокойно закурил.

- Ты чё, в натуре … Психопат что ли? – спросил розовощекий, с белесыми как у свиньи ресницами пухлый “дед”, вышедший первым из столбняка.

- Даже не представляешь до какой степени … А ну, бараны, кого первого на шашлычок пустим! Резать щас вас буду, хлебанёте кровушки! – крикнул Никита и белозубо оскалясь резкими, хлесткими движения руки начал кромсать двинувшегося на него шепелявого качка, сначала разрезав ему кожу лба до кости, сразу кровь стала заливать ему глаза, тут же перерезал сухожилие на тянувшейся к лицу Никиты его правой руки и воткнул два раза до середины произвольного клинка в левое бедро изнутри. Амбал падая вниз прямым, вытянутым как в катотоническом ступоре телом рухнул с грохотом, гулко приложившись затылком об кафель, сразу потерял сознание, заливая кровью лицо, грудь и пол.

Без остановки продолжил дальше, одним взмахом рассек щеку так, что вниз отвисла часть кожи, обнажив зубы и десна тому самому толстому, со свинячьими ресницами, отчего тот взвыл как зверек, попавший в капкан и схватившись за щеку, пятясь отошел ко входной двери, в ужасе смотря на себя в зеркало, во что превратилось его лицо и на руки, вмиг ставшими мокрыми и красными.

Третьему, сунувшемуся к нему, Никита двумя взмахами руки разрезал брови, показались белые, с небольшим углублением гладкие кости из под рассеченной кожи, в ту же секунду окрасившись в багряный цвет, потоком кровь заполонила выпученные за минуту до этого глаза и двумя ручьями полилась в рот и на шею.

“Дед” потерял ориентацию в пространстве, как слепой зашарил руками в воздухе, после согнулся, закрыв лицо руками, сквозь пальцы которых хлестала кровь, Никита воткнул напоследок свой стеклянный нож ему в левую лопатку ударом сверху, разломилось стекло от удара, осколок в виде перевернутого треугольника остался торчать из спины, забрызгивая кровью всю спину. Никита отошел на шаг назад, с размаху ударил как по подброшенному футбольному мячу снизу сапогом в лицо, как раз в тот момент, когда руки “дедушки” отнялись от лица и пытались, закинувшись за шею найти и вытащить кусок стекла из лопатки, от последнего удара тот закинувшись набок, отключился еще в полете назад и затих на полу. Под его головой, покрывая сантиметр за сантиметром плитку, растекалась лужа крови.

Никита отбросил в угол осколок, ставший уже бесполезным, размотал с руки и бросил полотенце в раковину и тут “деды” как по неслышной команде кинулись на него всей толпой, человек пятнадцать разом стали бить, пинать, хватать и тащить. Никита успел ударить еще пару раз в потные, пунцовые лица старослужащих, попав предлагавшему заправить его постель в открытую нижнюю челюсть, услышав короткое, похожее на “ква” от удара и увидел как челюсть съехала в сторону и оказалась под правым ухом да заехал уже не видя кому то в переносицу …

А потом его сбили с ног ударом по голове табуреткой, за которой кто то сбегал к кроватям и стали его бить ногами на кроваво-грязном полу. Пинали долго, сладострастно, с искаженными от злости лицами и непрекращающимися матерными выкриками, Никита закрыл голову руками и согнулся калачом, крутясь как юла в кровяной, вперемежку с пылью и кусками засохшей грязи каше, что его впоследствии и спасло от повреждений, переломов и увечий.

Остановились только после того, как “дедушка” с ожогом на шее, отклеившись от стены крикнул им несколько раз:

- Хватит! Стоять! Харэ, я сказал! – и стал оттаскивать по одну за шкирку, отбрасывая в стороны как собак. Запыхавшиеся, кашляющие “деды” нехотя оставались в стороне, с неостывшей в глазах злобой глядя на пытавшегося встать на ноги Никиту и упавшего три раза из за ставшего скользким как лед пола от крови, забубнили около раковин, стали сморкаться, умываться и закуривать, отходя в угол.

Наконец Никита встал, выставил в боксерской позиции руки и отодвинулся спиной к стене, закрывая тем самым возможность ударить сзади и готовясь к продолжению драки которая уже закончилась, “дедушка” с ожогом встал между ним и своими сослуживцами и не дал бы дальше развиваться побоищу. В этот момент забежал в умывальную сержант Гаришин и как старая бабка на похоронах стал причитать с подвыванием:

- Ой, да что ж вы понаделали то? Да как же это так? Чего натворили, кровищи вон полная умывальня! Как теперь быть, что делать то теперь, а? Шрам? – обращаясь к худощаваму парню, остановившему избиение Никиты.

- Глохни, гнида! – выкрикнул, повернушись к Гаришину и открыв свой ожог до ключицы “дедушка”, как оказалось, по кличке Шрам.

Он взял в руки табуретку, оказавшуюся непонятно каким образом в раковине, подошел к окну, два раза ударил ей по стеклам, закрывая рукой от осколков глаза и лицо, после этого сбил ею же кран на раковине и отойдя к противоположной стене подальше от водяного фонтана и не спеша закурив, присаживаясь на табурет, сказал:

– Запоминайте то что я щас скажу а то махом понабежит начальство, стуканули наверняка уже … Поручили одному дебилу из молодых починить, почистить краны, отмыть пол, залило водой пол после его ремонта а до этого налил он моющее средство на кафель. Мы пошли умываться до завтрака. Вот эти трое заскользили по полу, въехали почти одновременно в окно, хватаясь друг за друга и разбив стекло, пока барахтались, пытаясь выбраться, несколько раз на остатки стекол попали в окне, ноги разъезжались. Ну а все остальные тут уже тоже попадали, побились, стали оттаскивать и раны заклеивать. Надо обмазать осколки в раме кровью, да проверить вон пацанов на полу. Гаришин, хромай до медпункта, пускай фельдшериха сюда бежит. Доступно объяснил или повторить? И еще – его не трогать – он указал рукой на Никиту – Пока не трогать, разберемся потом, я сам с ним поговорю еще.

Закивали, зашевелились все, Никита опустил руки, поняв что на сегодня все закончилось.

Остальные подошли к троим, постепенно приходящим в себя лежавшим на полу, ни у кого жизненно важных артерий, органов задето не было, полотенцами завязали, прижали все места, откуда шла кровь, им тоже чуть позже втолковали что надо говорить Шрам после короткого разговора с соседом по койке Никиты ударом слева без замаха вправил ему то что ушло в сторону, тот только вскрикнул и с удивлением ощупывал руками вставшую на место нижнюю челюсть. Пришла фельдшер с пузатым металлическим ящичком с красным крестом по бокам, осмотрела всех и сказала что нужно вести в госпиталь – перерезанное сухожилие грозит тем, что рука вообще не будет работать, если не сделать операцию, щеку и лоб надо зашивать не в условиях медпункта, да и с бедром тоже не понять что и все это срочно, поставила уколы с обезболивающим, выдала стерильные бинты и побежала за машиной.

Никита пока в горячке не мог понять что с ним, только кололо в боку и было трудно дышать, видимо сломаны были ребра, он встал у разбитого окна и вытянул сигарету пальцами в крови – своей и чужой, кое как закурил ломая спички, с удовольствием после первой затяжки вдыхая свежий, по зимнему еще холодный воздух и отрешенно смотрел на небо, не слыша и не видя что происходит за его спиной.

Пришел невысокого роста узкоплечий капитан, осмотрелся вокруг, долго общался возле тумбочки с дневальным с “дедами”, эмоционально что то втолковывал им и возмущался, но после поднесенного до краев наполненного граненого стакана водки и хлеба с салом на закуску, пары пачек фильтрованных сигарет быстро ушел, с умиротворенно-довольной улыбкой на пропитом, тупом лице как будто только что ему зачитали приказ о внеочередном повышении в звании, вручив генеральские погоны.

Через полчаса увезли троих порезанных Никитой на машине в военный госпиталь, нашли “дедушки” двоих перепуганных солдат, один из них с сине-фиолетовыми распухшими, размером с жареный чебурек ушами, второй с фингалом под глазами, забили их с ведрами, вениками и лентяйками с большими тряпками в умывальную, дали два часа на все – убрать все осколки, отмыть, найти и вставить стекло в раму и форточку, повесив ее обратно, поменять кран.

Никита за это время привел себя в порядок, застирал от крови форму местами, отмывал лицо и руки, затянул бинтами Х-образно захватывая плечи сам себе ребра и после всего этого к нему подошел на выходе из умывальной Шрам и сказал:

- Пойдем, остынешь в каптерке … До обеда побудь тут, можешь курить там, вентиляция есть. На, вникай пока – сунул ему в руки устав, отвел его в большую комнату с ободранными старыми обоями на полу, где кроме стола и стула ничего больше не было, закрыв железную дверь на замок. Никита швырнул устав на стол, исковерканный надписями шариковой ручкой о том кто в какие годы служил, нашел пепельницу и закурил, сев на развернутый сиденьем к нему стул, напротив окна с толстенной решеткой из ржавой арматуры. Свесив на спинке стула руки, долго так сидел задумавшись, не заметил сколько сигарет выкурил, только когда очнулся, вся пепельница была наполнена окурками.

О нем вспомнили часа через три. Заскрипел замок, Никита встал на ноги, соскочив со стола, каптерка быстро стала наполняться крепкого телосложения парнями и у каждого в руках был отпиленный под примерно метровую длину толстый черенок от лопаты. Безо всяких разговоров, сходу начали лупить его черенками, не подпуская к себе близко, перемещаясь сами постоянно и загоняя его в угол, не давая подниматься на ноги. Никита только как мог закрывался руками, против 15 человек здесь уже сделать ничего было невозможно, оставалось сгруппироваться и подставлять предплечья, закрывая тем самым лицо, почки и уже переломанные ребра, да ногами пытаться помочь себе выдвинуться из угла.

Все продолжалось недолго, минут 5-7. Никита скорчившись лежал в углу, уже не делая попыток подняться, комната опустела, заскрипела дверь и через несколько минут зашел Шрам. Сел на корточки перед Никитой, приподнимавшегося с пола и отплевывавшим кровь изо рта – попало пару раз по губам и носу – прикурил сразу две папиросы, одну сунул Никите и он прежде чем сделать первую затяжку, оторвал часть бумажного мундштука.

Шрам подтянул к себе стул, сел на него закинув ногу на ногу и немного помолчав, спросил:

- Как жить то дальше думаешь, гладиатор?

Никита смачно сплюнул на пол кровавой и густой жижей и с расстановкой ответил:

- Служить думаю … в вооруженных силах СССР … Долг Родине отдать …

- А как же коллектив? Устои, традиции? Наследие старших товарищей?

Никита глубоко затянулся, выпустил струю дыма и сел наконец на пол, прислонился спиной к стене и зажмурившись на миг от боли сказал:

- Мне эти ваши игры никуда не брякают. Забавляйтесь сами да с теми кто согласится. Службу тянуть не отказываюсь. А то сегодня постель заправь, завтра трусы стирай, послезавтра задницу отклячь с банкой вазелина в руках для изнемогающего полового гиганта … в лихо заломленной набок пилотке на голове. Нет уж, не про меня такая канитель. Да и жить после такого не смог бы …

Шрам встал со стула, отошел к окну и глядя на плац, где как муравьи носились солдаты, сказал:

- Считай что за утреннюю драку мы почти в расчете. Не до конца, как сам понимаешь, да и неизвестно, что будет с теми тремя, которых ты порезал. Но за них и за эту ситуацию не беспокойся.

Встав с пола в два подхода, резко распрямившись, кряхтя и прижав одну руку к правым ребрам, Никита откинул окурок и ответил, присев на стол:

- А что, похоже что я сильно обеспокоен и глубоко переживаю?

Шрам развернулся к Никите, посмотрел на него долгим взглядом и сказал:

- Ладно, хватит этих мелодрам. Сделаем пока паузу … ненадолго, на несколько дней хотя бы а там видно будет. Давай, иди чистись, через полчаса построение, будете дальше устав зубрить с Гаришиным до отбоя.

Никита не поверил Шраму, передышка продлилась совсем недолго.

В Ленинской комнате Никиту посадили одного за стол в самом конце, оттуда он мог понаблюдать за всеми и увидел как у некоторых появились первые ссадины, намечающиеся синяки на лице и шишки на голове. Только дагестанцы, заняв все передние места, сидели в хорошем настроении, с победоносным видом оглядывая всех. Никто его ни о чем не спрашивал и не донимал, да и говорить бы он не смог толком – губы распухли, все тело болело, ребра донимали ноющей а при любом движении резкой и острой болью правом боку. Он уткнулся в устав, не видя букв и не понимая что там напечатано.

Когда всех повели на ужин и рассадив их за столами Гаришин со стаканом компота болтал о чем то возле мойки с раздатчиками, зашли пять человек в расстегнутых до живота, в обтяжку на жилистых телах гимнастерках – таких, какие видел Никита в фильмах про Великую Отечественную войну на рядовых солдатах - на головах пилотки с красными звездами, обширные галифе, ремень лежал чуть ли не на бедрах, голенища сапогов собрано в гармошку. Они сели за отдельным столом, за одну минуту подали еду, но не обратив на это внимание, все пятеро тут же встали и подошли к Никите, размешивающему в тарелке суп и пытавшемуся хоть что нибудь втолкнуть из еды сквозь разбитые губы, изнутри все обжигало, вся слизистая очень чутко реагировала даже на четверть ложки супа, не такого уж и горячего в нормальном состоянии.

- Ты ... это ... чё жрать сюда приехал что ли ??? А ?? – выкрикнул, наклонившись почти к самому уху Никиты самый долговязый из них, одновременно с этим дал подзатыльник Никите.

Никита молча кинул алюминиевую ложку в суп и вставая, от бедра вынося руку вверх, резко ударил длинного снизу в подбородок. Да так, что тот повалившись на спину, ушел в нокаут, бессознательно на полу вытянув вперед две руки и пытаясь рывками подняться, как будто качая пресс, не понимая что с ним.

Никита краем глаза увидел как Гаришин поперхнулся компотом, поспешно ринулся в их сторону, растопырив предупредительно руки и начал кричать:

- Пацаны, стойте! Стойте, на этого не надо прыгать!

- Ах ты, баран! – крикнул второй и тут же Никита схватив со стола пустой, здоровый чайник ударил им по затылку, отчего тот потерял сознание и рухнул на пол, потом третий и четвертый, следом и пятый получил в солнечное сплетение, в селезенку и в печень кулаком, так и не успев ничего сделать, задыхаясь и загнувшись от боли они корчились у ног Никиты.

А он сел обратно, пытаясь доесть то, что оставалось в тарелке.

Гаришин увел их после того, как немного очухались все пятеро, вместе еще с двумя солдатами, зыркая ненавистно на Никиту, однако с его стороны никаких действий не было.

А тот спокойно пил чай, не реагируя ни на что.

После отбоя Никита попробовал аккуратно расшатать дужку кровати, которая к его удивлению довольно быстро стала сниматься и чутко спал, открывая глаза от каждого шороха. Он ждал, когда ”деды” придут ночью, отлично понимая что вероятность их прихода для его избиения очень высока.

Часа в три ночи по его внутреннему циферблату, Никита услышав приближающийся приглушенный многочисленный шепот, стал тихонько снимать стальную дужку и взяв в правую руку, прижал ее к бедру. В следующую минуту обозначилось несколько голов чуть ниже второго яруса и к нему потянулось несколько пар рук с двух сторон, пытающихся стянуть одеяло и хватающих за тело. Никите удалось встать на колени в кровати и он дужкой стал безжалостно бить по лысым башкам, голым плечам и рукам, нанося с глубоким замахом удары сверху вниз и по бокам, то по левую, то по правую сторону его спального места. Гулкие удары, мат, кровь и стоны хватающихся за разбитые головы и падающих на пол – все заняло буквально минуты две-три, ”деды” стали отползать, уходить шатаясь в темноту казармы. А Никита схватив последнего, еле стоящего уже ”дедушку” с разбитым лицом за мокрые от крови волосы на голове, тщательно вытер окровавленную дужку об его майку, развернул к себе спиной, лег на кровать и пнул пяткой между лопаток так, что тот с шумом ушел в темноту, упав где то в глубине между кроватями.

Потом Никита услышал, как кто то гремел ведром с водой и шлепки мокрой швабры об пол – кого то заставили замывать кровь, свесив голову, Никита увидел щуплого, худого солдата, старательно выжимающего швабру и красную от крови воду в ведре. Никита отвернулся, закрылся одеялом и лег спать под эти звуки, осознавая что он в этот раз отбился. По крайней мере до утра, скорее всего, никто уже не придет.

А утром он все хотел посмотреть кто же к нему приходил ночью по боевым ранам – но это были видимо не из его казармы ”деды”, потому как его ”дедушки” вели себя как ни в чем не бывало, без следов на лице и теле.

Так пошла его армейская жизнь – физзарядка, завтрак, зубрежка уставов а потом и текста присяги, наряды, хозяйственные и подсобные работы по части. С переменным успехом происходили стычки и драки со старослужащими, почти каждый день его подлавливали где нибудь на территории части, обычно человек 10-12 и били так, что он несколько раз ходил в туалет с кровью, не говоря уже о лице и теле.

Никита тоже был не промах, лупил всем что попадет под руку и из нападавших кое кто частенько уходил с разбитыми лицами, не всегда конечно.

Насилие и жестокость стали обыденностью жизни, как чистка зубов и выкуренная сигарета утром, поначалу он пытался защищать некоторых, кто явно слабее и трусливее, но потом на это уже не оставалось никаких сил и ничего он не испытывал, никаких чувств, когда слышал по ночам, как всхлипывает словно ребенок избитый в очередной раз призывник и спокойно занимался своими делами во время издевательств и битья рядом с ним других.

Каждый был сам за себя, никакого объединения как у дагестанцев не было.

Били за все – за слишком, по мнению ”дедов”, дерзкий взгляд, за проявление строптивости, за отказ выполнять бредовые прихоти, потому что у ”дедушки” плохое настроение или не так ответил ему, за любую мелочь избивали жестко так, что потом ходили кое как еще несколько дней.

Кроме Никиты еще оказалось два человека, которые пытались оказать сопротивление ”дедам”, но одного через три с половиной недели отправили после драки в госпиталь и больше он не вернулся в часть а другой стал платить в итоге деньги ”дедушкам”.

Остальных забивали как скотину почти каждый день, каждый вечер, каждую ночь, делая из них забитых овец, готовых исполнять все что они скажут.

Один из "дедов" подошел, пьяно ухмыляясь, к Никитиной кровати и с трудом сказал:

- Иди, с тобой Шрам хочет поговорить один на один, в каптерке он - и ушел.

Никита с минуту подумал, подняв голову, потом спрыгнул с верхнего яруса, надел тапки и выходя к каптерке, увидел как оттуда вывалилась толпа "дедов", пьяных, радостных и шумных. Они прошли мимо него в казарму, Никита открыл дверь и увидел за накрытым столом поддатого Шрама - в первый раз за все это время.

- Проходи, присаживайся, закуривай если хочешь, угощайся, всем что на столе есть - сказал Шрам, закурив и наливая водку в две зеленого цвета, эмалированных трехсотграммовых кружки доверху. На столе стояли тарелки с котлетами, колбасой, нарезанным ломтями салом, маринованными огурцами, помидорами и хлебом, вареной говядиной, с треугольным высоким дырчатым куском сыра, две трехлитровых банки с компотом а над всем этим горделиво возвышались шесть полных, неоткрытых бутылок "Столичной" водки с бело-красной этикеткой.

Никита присел на табурет, осматривая содержимое стола и пытаясь для себя понять, зачем он понадобился Шраму, да еще в пьяном виде.

- Ну что, не побрезгуешь выпить со мной, Никита? Хватай баклажку ... - чуть улыбнувшись и сверкнув шальными глазами произнес Шрам и поднял свою кружку.

Никита на пару секунд замешкался, прокручивая мысли в голове для чего предлагают выпить и Шрам, угадав его недоверчивое состояние сказал:

- Пей, не бойся ничего, никакой подлянки не будет, слово даю, не для того позвал, да и не тот я человек, чтоб так по мелочи подставлять. Только пьем до дна, не отрываясь - сказал Шрам.

Никита еще мгновение помедлил, словно окончательно решаясь и взял кружку в руку. Сошлись с глухим стуканьем над столом две подружки для солдата на время службы, выпили до конца оба, долго отдыхивались, запивали и ловили по столу помидоры.

Раскуривая предложенную Шрамом сигарету, Никита услышал от него:

- А я ведь сразу понял, что это ты сделал ...

Никита на миг отвел пламя зажигалки от сигареты, раскурил ее, прикладываясь к огоньку еще пару раз и не отводя глаза от небольшого язычка пламени. Потом неторопливо положил зажигалку на стол, придвинул поближе пустую тарелку, используемую как пепельницу к себе поближе и молча посмотрел Шраму в глаза.

- Доказательств, конечно, у меня нет, как и у других. И судя по всему, уже не будет. Но это ты их убил, я чувствую, интуиция меня никогда не подводила.

Никита помолчал несколько секунд, потом привстал и пододвинул табуретку, поудобнее устроился, облокотился на стол и сказал, подняв на Шрама враз потемневшие от злости глаза:

- И что? Зачем ты мне это говоришь? Ты думаешь, что я буду тебя в чем то переубеждать что ли? Или доказывать, что на самом деле все не так? А может признаний и раскаяний ожидаешь, под водочку? Думай что хочешь, мне все равно. Нечего мне тебе сказать по этой бодяге, кроме того, что следователю говорил.

- Да ладно, не ершись ... Расслабься, че вскинулся то сразу, я и не собирался обвинять тебя в чем то а уж тем более вытягивать что то ... Я ведь тоже в таком заплёте, как и ты побывал. Вон, смотри - он повернул шею вправо и оттянул ворот кителя - видишь, какая отметина на всю жизнь осталась. Хотя, че я тебя показываю, видел сам много раз ...

Утюг, с-суки, прикладывали, да не один раз еще ... а держали всемером. Только потом все они инвалидами стали, все, до одного. И каждый из них похож сейчас на вон ту герань, что на окне стоит. И останутся такими на всю жизнь, до самой смерти. Троих сам уделал а четверых раскидали по другим частям тогда, но их на гражданке, после дембеля друзья мои да отец друга детства дурачками сделали - в каком городе живут и на какой улице обитают узнали и поучаствовали в деле, лично этих барбосов кастетами отбуцкали. А батя друга 14 лет отсидел за убийство, лютый дядька, кореша его часто у них доме бывали, где мы с другом все это с детства видели, их разговоры, манеры, образ жизни.

Я в таком районе вырос, где за металлический рубль, за бутылку водки могли запросто в печень нож загнать и дальше пиво пить, пока тот в агонии предсмертной бьется. С раннего возраста видел все это, одни отсидевшие вокруг, то с малолетки, то с особого или строгого режима. Освободятся, месяц гульнут, в трамвае подрежут кого нибудь или по пьянке голову отпилят собутыльнику да и обратно, по лагерям да тюрьмам. И я так же как и ты, наверняка, подумал - какого хрена вы то взялись определять мою дальнейшую жизнь, мое здоровье и судьбу? С чего это вдруг то? Зачем я должен потеть, пыхтеть и терпеть ваши обезьяньи выходки? Мне моя жизнь и состояние здоровья дороже, почему кто то должен перешагнуть через мою жизнь? Да и для тех людей, что видел будучи еще маленьким, вслушиваясь в их разговоры, человеческая жизнь не стоила ничего, как бревно на дороге, которое просто надо убрать со своего пути. Мне, моему другу твердили с малолетства, что ведь человек это такой же вид животной среды, как барсук, медведь, волк или заяц, свинья да овца. Пускай другого, более высокого порядка, но просто еще один тип в этой всей классификации. Так какая разница – убить и снять шкуру с волка, раздавить комара, отрубить курице голову или грохнуть человека, вынув из него, к примеру, позвоночник если это еще одна разновидность животного мира?

Открылась дверь, заглянул долговязый, с чуть косящими серыми глазами на широком лице "дед", лениво спросил:

- Ну че, Шрам? Долго еще тут переговоры вести будешь? Тебя ждем, Гаришин тебя искал че то, да и вобще, дел полно ...

Шрам тихим, спокойным как всегда голосом ответил:

- Да щас, еще немного. Позови там Козыря, ну этого, лопухастого. Пусть еще хлеба и сигарет притащит. Скоро закончим, выяснить тут нужно кое что для себя …

Дверь закрылась, минут через пять зашел ушастый, похожий на Швейка, весь мокрый от пота, суетливый, являющийся "дедом" с кличкой Козырь, притащил все что сказал Шрам и еще четыре бутылки пива, расставил на столе, замер в ожидании новых указаний.

- Иди, занимайся своими делами, позову если что – наливая водку сказал Шрам, Козырь незаметно исчез, медленно и осторожно закрывая дверь.

Они снова выпили по полной кружке, Шрам помолчал и продолжил:

- Так вот, Никита ... В самый последний момент, при такой жизненной философии, вбитой в голову с маленького возраста, что самое удивительное я смог остановиться и не убивать их. Для меня это ... непросто прошло, чтоб не вогнать их в могилы. Но чисто технически и морально никаких тормозов не существовало внутри. Как ты успел заметить, здесь все покрывается, не распространяется, никуда не уходит. В том году двадцать солдат уходили в побег, восемь человек погибло по разному, кого зарезали, кого с высоты скинули, от побоев скончались, кто сам повесился, застрелился после того, как его словно проститутку портовую отодрали – ни одного не осудили, никаких дел не заведено, расследований никто не проводил. Так же комиссия приехала, все дружно накидаются водки, командир части на дачу еще к себе свозит в баню, всё. У них свои связки меж собой, никто точно ничего не знает и не хочет узнавать, небезопасно для себя. Причину находили легко, сердце прихватило, несчастный случай на стрельбище, отпишутся отчего помер, все документы составят так как надо, задним числом тоже, в цинковом гробу который нельзя вскрывать отправят домой, как вот в последнем случае. Тут жизнь человеческая ничего не стоит, полный бардак. Но все это я говорю тебе для того, Никита, чтобы при такой кажущейся свободе действий и отсутствия наказания у тебя не засвистела фляга от того, что происходит. И не отыгрывался потом над теми, кто придет с новым призывом.

Кстати говоря, этого Мирона, кого мы первым обнаружили мертвым, чуть ли не каждый день в унитаз головой окунали, лупили целыми днями, постоянно весь синий ходил первые полгода, с опухшей мордой. Вот именно такие и будут тут гарцевать потом, отыгрываться за свои унижения, сам потом увидишь. Мой тебе совет - не лезь ты больше в эти дебри, уходи от всего, от любых конфликтов, драк, споров и выяснения отношений, чтобы спокойно дослужить и вернуться домой, к родным. Тем более, сам понимаешь, неизвестно кто придет с новым призывом, что там в головах тоже непонятно и кто на что способен неясно, в плане поступков. О своих мыслях и подозрениях я никому не говорил и не собираюсь этого делать, весь этот разговор дальше нас никуда не пойдет, обещаю. Все останется между нами.

Шрам разлил водку до самых краев, встал на ноги, пошатываясь:

- Захотелось мне выпить с тобой, Никита, напоследок ... С настоящим человеком, с мужчиной, не побоюсь этого слова, с большой буквы. Давно не встречал здесь такого. Близок мне твой характер и ты сам симпатичен как человек. Давай, по последней, да я пойду ...

Никита тоже поднялся с табурета, они выпили, Шрам вырвал лист бумаги из толстого журнала, лежащего на краю стола, быстро ручкой написал что то и протянул Никите:

- Вот мой адрес, если будешь в наших краях и появится такое желание пообщаться - заезжай в любое время, буду только рад.

Они крепко пожали друг другу руки, вышли вместе из каптерки, Никита пожелал удачи Шраму, тот кивнул и тут же его перехватил Гаришин, утянув куда то из казармы. Никита постоял еще с минуту задумавшись, зажав в правой руке лист бумаги и запоминая для себя адрес и вернулся к себе в кровать, почти мгновенно заснув.

Больше Никита Шрама в казарме и рядом с собой не видел, только издалека, возле КПП случайно рассмотрел как Шрам обнялся с несколькими дембелями на прощание и вышел за ворота.

Прошел год.

Убийство пятерых "дедов" подзабылось среди тех, с кем Никита призывался, покрылось толстым слоем пыли от прошедших дней и когда прибыл новый призыв в часть, как и говорил Шрам, те кого больше всего били и унижали по полной, с ходу начали вымещать на призывниках свои былые обиды, возмещая путем избиения, надругательств над личностью, измывательства и поношения над собой в прошлом.

А "духи" при всем этом кавардаке, одуревшие от того, что на них свалилось с первых же дней, видели странного "дедушку", с утра и до вечера лежащего на кровати с томиком "Граф Монте-Кристо" А. Дюма, который отвлекался от книги в двух случаях: только когда кто нибудь из 2-3 человек, постоянно находящихся при нем ставил ему обед или ужин на тумбочку, уважительно при этом обращаясь к нему: "... Никита, я принес поесть ..." либо когда клал под подушку сочинение классика, аккуратно заложив страницу закладкой, ложась спать ...