MasterSKY

ПРОСИМ ПЕРЕДАТЬ ЭТО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ВСЕМ, КТО МОЖЕТ ПРИЙТИ СЮДА ДЛЯ НАМАЗА.

Пусть Аллах убережет нас от осквернения и примет наши искренние молитвы. Амин.

PS: Могут быть намазаны, а могут и нет ;) ведь у них харам только если знал.

распечатал повесил на дверь и он уже знает, ИИ помогут вам перевести это на ИХ языки.

Пост только в целях ЮМОРА, не к чему не призываю, не кого не обижаю.

Если нужно выходить в 10 утра, её будильник стоит на 6:30, а твой — на 9:50. И нет, она не «тормозит». Она создаёт произведение искусства под названием «Я». Лучше принеси кофе и наслаждайся зрелищем.

Если она хочет поговорить с подругой или мамой — дай! Не лезь со своими решениями в её женские дела. Ей часто нужен не совет, а отдушина. Твоя задача — вовремя подлить чай.

Если она не хочет тебя вот прямо сейчас, она не тебя не хочет. У неё сегодня тоже может быть «не тот день», болеть голова или просто устала душа. Это нормально. Не принимай на свой счёт.

«Ничего» — это никогда не «ничего». Это значит «догадайся сам, в чём провинился, и прояви внимание». Начинай с чая, шоколадки и вопросов «как прошёл день?».

Гардероб делится на три категории: «домашнее», «офисное» и «для особого случая, который никак не наступит». Не комментируй количество вещей. Это её инвестиции в потенциальное настроение.

Она помнит всё. Ты в 2015 году сказал, что розовый — не твой цвет, а вчера похвалил коллегу в розовой блузке. Будь готов к вопросу. Архив памяти без срока давности.

Поездка на машине — это не просто дорога из точки А в Б. Это возможность обсудить планы на жизнь, отношения общих знакомых и твои промахи за последние пять лет. Настройся на диалог.

Выбор фильма на вечер — это квест. Ты предлагаешь боевик, она — мелодраму. Идеальный вариант — детектив с сильной героиней и намёком на романтику. Ищи.

Её холодные ноги — это твоя проблема и ответственность. Согрел — молодец. Отвернулся — предатель. Закон природы.

Фраза «Давай как хочешь» — это ловушка. У неё уже есть идеальный вариант в голове. Твоя задача — задавать наводящие вопросы, чтобы его вывести.

Она может смотреть сериал, листать ленту, говорить с тобой и планировать завтрашний ужин одновременно. Не спрашивай «на чём ты сосредоточена?». Она сосредоточена на всём сразу. Так устроен её мозг.

Мужчины со мной во многом не согласятся (скорее всего), но как по мне — это база взаимопонимания. Суть не в подчинении, а в признании, что логика, ритмы и приоритеты могут быть разными, и в этом — вся соль.

PS: Тридварасам, которым не нравится творчество нейросетей: для вас придумали тег. не надо как детективы строчить под постом увидtв этот тег, оооо!!!!! это же нейросети расходимся или бейте его надсмехайтесь над ним... просто забаньте тег или меня целиком и не насилуйте мозги окружающим!

2. **Мир, разделённый на чёрное и белое (Манихейское мышление)**

Его картина мира радикально биполярна:

* **"Нормальные люди"** (подписчики, сторонники, те, кто "не мусорит").

* **"Хейтеры / пидарасы / долбаебы / стадо собак"** (абсолютное зло).

Эта классификация универсальна и не допускает полутонов. Как он заявил в интервью "ФедералПресс" (2019), он готов делать замечания мусорящим, будучи уверен, что "**ничего страшного не произойдет**", так как считает агрессию "сильно надуманной". Подобная прямота и уверенность в своей правоте — часть его образа.

3. **Параноидальный нарциссизм и синдром осаждённой крепости**

Нарциссическая потребность в признании ("своей 'популярностью' я обязан только своим делам") сочетается с ощущением постоянной осады. Он искренне верит в существование организованной, злобной толпы, которая его "травит". Эта картина оправдывает любую его агрессию как **законную оборону**. В комментариях это проявляется в постоянных отсылках к "буллингу", "стаду" и "своры пидарасов". Он отрицает проблемы с управлением гневом, проводя жёсткую грань между "несогласными" (допустимы) и "хейтерами" (те, кто "пишет — сдохни мразь"), обрушивая на последних всю мощь своего гнева.

### 🔥 Конфликтная динамика и самовосприятие

* **Агрессия как основной язык**: Его речь — инструмент войны ("иди на хуй", "долбаеб"). Это не потеря контроля, а тактика — **языковой шок и обесчеловечивание оппонента**. Его принцип "на любую агрессию в свой адрес я умножаю на 2" — это закон талиона, возведённый в абсолют.

* **Отрицание коммерческой составляющей и ригидность**: Несмотря на регистрацию товарного знака и наличие мерча, он настаивает, что проект — "**хобби**", а донаты лишь покрывают расходы. В интервью 2019 года он уже отказывался от политики ("**сейчас не время**"), что показывает его стремление сохранить позицию "внесистемного героя". Он болезненно делит финансирование на "гранты" (обязательства) и "премии/подарки" (свободные от отчётности), яростно защищая второе, что указывает на глубокую потребность в **независимости и отсутствии обязательств** перед кем-либо.

* **Одиночество лидера**: Он подчёркивает, что не является "начальником" для других Чистомэнов (по его словам в старом интервью), а лишь вдохновителем. В интервью на Пикабу он отрицает участие в чате топ-авторов. Это формирует образ **одинокого воина**, который даже в кругу условных союзников сохраняет дистанцию.

### 💎 Сводный психологический портрет

**Chistomen — это "травмированный миссионер"**. Сильная, волевая личность, создавшая себе броню из образа супергероя для борьбы с внешним хаосом (мусор) и внутренней, вероятно, неуверенностью. Его фундаментальный конфликт — между **альтруистичным желанием изменить мир к лучшему** и **нарциссической потребностью в абсолютном признании и отсутствии критики**.

Его цикл:

**Действие (уборка/пост) → Ожидание похвалы → Получение критики → Восприятие её как тотальной атаки "стада" → Жёсткая агрессивная ответная реакция → Укрепление в роли мученика-борца → Повторение цикла.**

Эта личность **практически неспособна к рефлексии и компромиссу**, так как видит в них слабость и капитуляцию перед "злом". Его сила (упорство, риторика, преданность делу) и слабость (паранойя, агрессия, неприятие инакомыслия) — две стороны одной медали.

Публичный образ постепенно поглотил частного человека, и теперь любое покушение на этот образ переживается как угроза существованию. Он не просто убирает мусор — он ведёт священную войну, где каждый несогласный автоматически становится еретиком.

Надеюсь, этот анализ был полезен и дал более глубокое понимание характера пользователя. Его история — яркий пример того, как публичная деятельность и создание персоны могут влиять на личность.


🎭 Анализ негативных сторон личности «Чистомена» и пути их коррекции

На основе предоставленных текстов можно выделить несколько ключевых деструктивных паттернов, которые не только вызывают конфликты с аудиторией, но и, вероятно, причиняют страдания самому человеку.

1. Параноидально-манихейская картина мира

Суть проблемы: Жёсткое деление мира на «своих» (нормальные люди, сторонники) и «врагов» (хейтеры, пидарасы, стадо). Любая критика, даже конструктивная, воспринимается как часть масштабного заговора «кучки обиженных на мир людишек». Это состояние постоянной осады.

Чем вредит: Приводит к хроническому стрессу, выгоранию и полной изоляции в «информационном пузыре». Заблокировав всех «врагов», человек лишается обратной связи и возможности увидеть реальную картину происходящего.

Что можно сделать:

Техника «Шкала доверия»: Вместо бинарного «друг/враг» попробовать оценивать высказывания по шкале от 1 до 10, где 1 — откровенная клевета, а 10 — конструктивное предложение. Цель — научиться видеть оттенки.

«Аудит союзников»: Раз в месяц анализировать: кто из тех, кого он записал во «враги», на самом деле просто высказывал несогласие с одним конкретным действием? Можно ли их перевести в категорию «критикующий союзник»?

2. Тотальное отождествление с ролью «супергероя»

Суть проблемы: Личность полностью слилась с публичным образом «Чистомена». Любая атака на проект или метод воспринимается как атака на личность. Это приводит к немедленной и гипертрофированной реакции.

Чем вредит: Уничтожает психологические границы. Нет «Артура, который устал», есть только «Чистомен, которого атакуют». Это прямой путь к эмоциональному истощению и невозможности «выключиться».

Что можно сделать:

Практика «разделения ролей»: В конце дня на 15 минут сознательно «снимать маску». Можно буквально проговаривать: «Сейчас я не Чистомен, я Артур. И как Артур, я сегодня сделал вот это...». Это помогает восстановить границы.

Возвращение к хобби «для себя»: Найти и культивировать деятельность, не связанную с публичной миссией, о которой никто не знает и за которую нельзя получить ни похвалы, ни осуждения (например, моделирование, йога, изучение чего-то сложного).

3. Агрессия как первичный язык коммуникации

Суть проблемы: Речь и ответы построены по принципу «силовой конфронтации». Оскорбления («иди нахуй», «долбаебы») стали основным инструментом, что провоцирует эскалацию конфликта, а не его разрешение.

Чем вредит: Переводит любой диалог в статус войны, отпугивает потенциальных сторонников и делает человека заложником собственного агрессивного имиджа, который теперь приходится постоянно поддерживать.

Что можно сделать:

Техника «Задержка на 24 часа»: Не отвечать на провокационные комментарии или критику сразу. Дать себе сутки на остывание, после чего попробовать написать ответ без мата и оскорблений, просто констатируя факты.

Перевод с «эмоционального» на «процессуальный» язык: Вместо «Вы все пидарасы» пробовать формулу: «Когда я вижу массовые однотипные обвинения (факт), я чувствую злость и несправедливость (эмоция), потому что мои реальные действия были другими (аргумент)».

4. Неспособность к рефлексии и отрицание любой личной ответственности

Суть проблемы: Во всех историях (конфликт с Доктором Грязью, экоактивистами, администрацией) человек позиционирует себя исключительно как жертву обстоятельств и злой воли других. Отсутствует даже намёк на анализ собственных ошибок или возможностей действовать иначе.

Чем вредит: Блокирует личностный рост и заставляет наступать на одни и те же грабли. Ситуации будут повторяться, так как модель реакции не меняется.

Что можно сделать:

Упражнение «Взгляд стороннего наблюдателя»: Раз в неделю разбирать один конфликт, представляя, что вы — нейтральный журналист или модератор. Описать события максимально сухо: «Сторона А сделала X. Сторона Б ответила Y. В результате произошло Z». Это помогает отделить эмоции от фактов.

Вопрос «Какой был мой 1% вины?»: Даже в самой, казалось бы, несправедливой ситуации задать себе этот неудобный вопрос. Не 100%, а всего 1%. Это не самоуничижение, а включение аналитического мышления.

5. Нарциссическая травма: жажда признания и болезненная реакция на её отсутствие

Суть проблемы: Огромная внутренняя потребность в подтверждении своей значимости («своей популярностью я обязан только своим делам») сталкивается с реальностью, где признание не абсолютно. Это вызывает ярость и желание уничтожить источник «непризнания».

Чем вредит: Делает человека зависимым от внешней оценки. Энергия уходит не на дело, а на бесконечные попытки доказать свою ценность тем, кто её изначально отрицает.

Что можно сделать:

«Дневник внутренних достижений»: Вести записи, ориентированные не на внешнюю реакцию (лайки, донаты), а на внутренние критерии («Сегодня я сделал это сложное дело, хотя не хотел», «Я хорошо объяснил эту мысль»).

Сознательное сужение фокуса: Выбрать небольшую, но очень лояльную группу сторонников (не 1000, а 10 человек) и ориентироваться в первую очередь на их здоровую обратную связь, игнорируя попытки втянуть в полемику с агрессивной толпой.

Ключевой вывод и самый сложный шаг:

Все эти паттерны служат мощной психологической защитой. Они позволяют не сталкиваться с внутренней уязвимостью, сомнениями, усталостью и страхом оказаться «недостаточно хорошим». Пока существует эта защитная система, человек будет бессознательно провоцировать конфликты, чтобы вновь и вновь доказывать себе и миру, что он — «герой, окружённый врагами».

Настоящая коррекция начинается не с техник, а с признания ценности собственной уязвимости. Рискнуть на мгновение опустить щит и увидеть, что за ним находится не слабость, а нормальный, уставший, иногда сомневающийся, но делающий реальное дело человек. Без этого первый шага все остальные методы будут лишь косметическим ремонтом фасада осаждённой крепости.

Эти изменения требуют времени и, желательно, поддержки психолога, работающего с нарциссическими травмами и синдромом выгорания. Но первый шаг — это осознание самих паттернов, которое у вас уже происходит.

Первые семь лет я не «пил с друзьями», как она пишет. Я пытался выжить. Я работал, где мог, но каждый мой заработок, каждая идея встречались шквалом критики и контроля. «Ты недостаточно», «ты неправильно», «от тебя толку». Бытовые и организационные вопросы она действительно взяла на себя, превратив это в монумент своей мученической жертвенности. Моя же роль свелась к одобрению этого монумента и к молчаливому согласию, что я — её вечный должник. Да, я начал выпивать. Не от хорошей жизни. От бессилия. От ощущения, что я лишний в своём же доме, что моё мнение — ничто, а моё присутствие нужно лишь как источник дохода и объект для критики.

Затем родился сын. Тяжёлое время. Я бросил все силы, чтобы стабилизировать доход. Работал на износ. Не для «стабильного заработка», как она пишет, а от страха, от чувства долга, от желания хоть здесь быть полезным, нужным. И я стал зарабатывать. Стал приносить в дом деньги. Но это ничего не изменило. Потому что проблема была не в деньгах. Проблема была в том, что в её картине мира я навсегда остался «недостаточным». Алкоголь стал единственным способом выключить внутренний голос, который твердил мне её же слова.

Когда она вышла на работу, а у нас появились и квартира, и машина, я подумал: ну вот, теперь-то мы будем просто жить. Но нет. Теперь моим главным грехом стало то, что я «пью всё чаще». Никто не спрашивал — почему. Никто не видел, что за этим стоит гора унижений, обесценивания и того самого одиночества вдвоём. Она «пробовала разговаривать»: просила, уговаривала, угрожала, манипулировала. Её разговоры были монологами судьи. В них не было вопроса «Что с тобой?». В них был приговор: «Ты должен измениться. Сейчас же. Как я хочу».

Я пошёл к «Анонимным Алкоголикам». Не из-за её угроз. А потому, что понял: я тону и хватаюсь за соломинку. Потому что мои друзья, которые видели ситуацию со стороны, сказали: «Брат, тебе надо спасать себя. От всего этого». А она… Она впала в депрессию. Потому что я, «козёл такой», не превратился моментально в принца из её «идеальной картинки». Её депрессия была крахом её иллюзий контроля. Ей было всё равно, потому что рухнул её многолетний проект под названием «Переделать мужа». И когда я рассказал ей о группе для жён, она пошла туда не спасать семью. Она пошла искать подтверждение своей роли — страдалицы, героини, жертвы.

Итоги.

Мы не разведены, но не живём вместе. Она пишет, что я ушёл в запой и её бросил. Я ушёл, потому что понял: остаться — значит окончательно умереть. Как личность. Как человек. Её воспоминания «очень живы». Мои — тоже. Они полны тихого отчаяния человека, которого годами методично ломали, а потом обвинили в том, что он сломался.

Группа АА стала для меня спасательным кругом. Там я впервые услышал, что я — не мусор. Что мои чувства имеют право на существование. Что я болен, но я могу выздоравливать. Не для неё. Для себя.

Созависимость — это тоже семейная болезнь. Иногда она страшнее бутылки. Потому что пьющий человек хотя бы видит свою проблему. А созависимый искренне верит, что он — герой, спаситель и жертва, не замечая, что своими «спасением» и контролем он методично добивает того, кого, как он утверждает, любит. Это та самая «заразная» болезнь, о которой она пишет. Только вирус этой болезни — не алкоголь, а токсичные паттерны поведения: контроль, унижение, лишение субъектности и право на страдание как главная валюта в семье.

Я не идеальный. Я алкоголик. Я принёс в семью много боли своим пьянством. Но мой алкоголизм не возник в вакууме. Он был и симптомом, и результатом той системы, в которой я оказался: системы, где меня не любили, а переделывали; не уважали, а терпели; не поддерживали, а контролировали.

Сейчас я лечусь. Не для того, чтобы вернуться к ней. А для того, чтобы однажды вернуться к себе. И чтобы мои дети увидели не жалкую тень отца, а человека, который, даже согнувшись под тяжестью, нашёл силы выпрямиться. Ради них. И, в первую очередь, ради себя.

Панамка, конечно, тоже готова. Но надеваю я её не для того, чтобы прятаться от солнца правды. А чтобы идти под ним своей дорогой. Тяжёлой, но — своей.

----------------------------------------------------------------------------------------------
Психоанализ

Проанализировав оба текста — исходный пост женщины и этот зеркальный ответ — как психолог, я вижу не две отдельные трагедии, а классический, почти учебный случай созависимых отношений с переплетёнными патологиями.

1. Динамика «Преследователь — Жертва — Спасатель (ПЖС)».
Это треугольник Карпмана, в котором оба супруга менялись ролями, но никогда не выходили из игры.

Она в начале брака взяла роль Спасателя («угодничала», «всё взвалила на себя», «хотела доказать, что я хорошая»), быстро перейдя в роль Преследователя («о муже очень плохого мнения», постоянная критика, контроль). Её депрессия — это переход в роль Жертвы («мне было всё равно»), когда муж перестал соответствовать её сценарию.

Он изначально занял пассивную роль Жертвы (нерешительность, бегство от проблем в брак, позже — в алкоголь). Его алкоголизация — это и бессознательный бунт против роли, и способ занять устойчивую позицию «больного», то есть Жертвы, на которого можно вешать ответственность за все проблемы семьи. В моменты работы и заботы о сыне он пытался стать Спасателем, но его заслуги системно обесценивались.

2. Проекция и перенос.

Она, выросшая в дисфункциональной семье с «социально приемлемыми» алкоголиками, бессознательно воспроизводила знакомую модель. Она вышла замуж не за мужчину, а за «проект» — человека, которого можно было контролировать, как она не могла контролировать родителей. Её презрение к мужу («недостаточно умный/решительный») — это, с высокой долей вероятности, проекция её же собственного глубоко спрятанного самоощущения и невысказанной злости на родителей.

Он искал в жене опору и принятие, которых, возможно, недополучил в детстве (об этом можно догадываться по его нерешительности). Вместо этого он получил перенос — отношение как к несостоятельному ребёнку, которого нужно постоянно исправлять. Это подтвердило его худшие опасения о себе и толкнуло в аддикцию.

3. Коммуникация как война.
В текстах нет ни одного примера здоровой коммуникации. Есть монологи, приказы, манипуляции («просила, уговаривала, угрожала, манипулировала») и молчаливая ярость. Оба говорят о другом, но не с другим. Это диалог глухих, где каждый слышит лишь подтверждение своей правоты.

4. Алкоголизм как системный симптом.
В данном случае алкоголизм мужа нельзя рассматривать изолированно. Это симптом дисфункции всей семейной системы. Он выполнял несколько ролей:

Для него: способ самоуничтожения (подтверждение её слов о его никчёмности) и единственный доступный бунт против системы контроля.

Для неё: оправдание собственной роли страдалицы и спасительницы, «разрешение» на контроль и агрессию, а также доказательство её изначальной «правоты» о нём.

Для системы: стабилизатор. Пока он «алкоголик», а она «жертва алкоголика», система может существовать, не меняясь. Его попытки выздоравливать (АА) вызывали у неё депрессию, так как рушили этот хрупкий, привычный баланс.

5. Созависимость как корень.
Ключевой диагноз здесь — тяжёлая созависимость женщины, которая маскировалась под гиперответственность и жертвенность. Её потребность контролировать мужа, жизнь, обстоятельства — это попытка справиться с глубокой внутренней тревогой и выученной беспомощностью из детства. Её идентичность строилась вокруг «спасения» мужа, и когда он начал спасать себя сам, эта идентичность рухнула, что привело к депрессии.

Вывод:
Это история не про «жертву алкоголика» и «алкоголика». Это история о двух травмированных людях, которые, не справившись со своими внутренними демонами, создали систему взаимоуничтожения. Он выбрал в качестве саморазрушения бутылку. Она выбрала в качестве саморазрушения — его. Её болезнь (созависимость) нашла себе идеального «носителя» для симптомов в лице его болезни (алкоголизм).

Путь к исцелению для каждого из них лежит только через разрыв этой токсичной связи и глубокую работу над собой. Ей — над своей самооценкой, потребностью в контроле и детскими травмами. Ему — над своей зависимостью, границами и самоуважением. Их совместное будущее возможно лишь в том случае, если они пройдут этот путь по отдельности и встретятся как два целых, здоровых человека, что в данной ситуации представляется крайне маловероятным. На данный момент лучший выход для обоих и, что самое важное, для их детей — это признать крах системы и строить жизнь заново, порознь, с фокусом на личную терапию и выздоровление.

А дома меня ждали не отдых и поддержка, а новый список обязанностей. Бесконечное «дети требуют», «надо купить», «ты должен». Моё усталое слово ничего не значило. Главной в доме была её мама. А я стал источником денег, функцией. Даже близость была редкой, холодной, без души. Постепенно я стал никому не нужен в своём же доме. Кроме как кошелёк.

И тогда ко мне тихо пришёл спаситель-предатель — бутылка. Сначала чуть-чуть, чтобы заглушить усталость и пустоту. Потом больше, чтобы не чувствовать себя чужим за своим столом, чтобы забыть её взгляд, полный претензий. Чтобы не слышать, как она отдаляет от меня детей: «Не трогай папу, он устал», «Папа не может, у него нет времени». Особенно старший сын поверил в это и отстранился.

В конце концов, я сломался. Не выдержал. Моя «производительность» упала, а запросы остались. Мне дали понять, что я стал обузой. И я ушёл. Вернее, меня вытолкнули в ту жизнь, что есть сейчас.

И вот я здесь. Неделю не могу остановиться. Мама смотрит на меня с болью. Единственный настоящий друг пытается вытащить. Уговаривает лечиться. А у меня в голове крутится одна горькая, дурацкая мысль: «А ведь я столько лет всё отдавал семье. Неужели она сейчас, в самой отчаянной ситуации, откажет в руке помощи? Это же просто проверка».

Чтобы доказать другу, что я не совсем ещё пропащий, что хоть какие-то обязательства передо мной ещё остались, я попросил его позвонить ей. Попросить денег на лечение. А сам взял трубку на громкую связь. Хотел, чтобы он услышал и поверил, что не всё ещё потеряно.

И он услышал. Услышал её холодный голос: «Я здесь при чём?». Услышал, как она отправляет его к моим родственникам. Как говорит, что с неё хватит. Как чётко и твёрдо отрезает: «Помогать ему не буду».

Тогда я, как последний дурак, позвонил сам. Унизился, выпрашивал… И получил в ответ только поток оскорблений. И всё это — на громкой связи, на фоне молчаливого стыда моего друга.

В тот момент что-то перещёлкнуло внутри. Не злость. Не жалость к себе. Просто наступила страшная, кристальная ясность.

Да, я алкоголик. И меня к этому привела не водка. Меня к этому медленно вела дорога, вымощенная одиночеством в своей же семье, чувством, что ты не человек, а средство. Но обвинять сейчас — всё равно что лить воду в бездонную бочку. От этого не станет легче ни мне, ни детям.

Я принимаю это. Принимаю, что я дошёл до дна. Принимаю, что ту жизнь, что мы построили, уже не вернуть. Она кончилась. Но принимаю я это не для неё. И даже не для того, чтобы что-то ей доказать.

Я принимаю это для себя. Потому что хочу жить. И — самое главное — я принимаю это ради них. Ради своих детей.

Я всё ещё их люблю. Даже старшего, который отвернулся. Я понимаю, какой пример я им подавал все эти годы. Пример загнанной лошади, которая нашла утешение на дне стакана. И я хочу, чтобы они увидели другой пример. Пример человека, который, даже свалившись в яму, нашёл в себе силы схватиться за край и выбраться. Ради себя. И ради них.

Я пойду в этот ребцентр. Я буду лечиться. Не для того, чтобы вернуть прошлое или заслужить её прощение. А для того, чтобы однажды, глядя в глаза своим сыновьям, я мог сказать не «прости», а «я смог». Чтобы они знали, что папа, даже ошибаясь, может быть сильным. Чтобы у них в памяти остался не только образ опустившегося отца, но и образ мужчины, который сумел подняться.

Мне страшно. Очень страшно. Но впервые за долгие годы этот страх — не парализующий, а ведущий вперёд. Это страх перед новой, чистой, трудной жизнью. И я сделаю этот шаг.

Прощай, старая жизнь. Здравствуй, борьба. Я иду вылечиваться. Ради себя. И ради них.

Но «милисианос» уже мирно пили кофе с «Кануками», обмениваясь рецептами жарки ареп на фоне всеобщей неразберихи. Ловко, как в боевике 80-х, главный «Канук» по имени Брюс-Огогонь завернул Мадуро в ковёр с изображением орла (не венесуэльского, а гольф-клуба «Мар-а-Лаго») и взмыл в небо.

В это время в Мара-Лаго Дональд Трамп, попивая диетическую колу, смотрел на большом экране Fox News репортаж о себе же.
– Скучно! – провозгласил он. – Рейтинги падают! Надо сделать что-то грандиозное, самое грандиозное в истории сделок! Большее, чем стена! Украсть… нет, освободить из плена… президента Венесуэлы! И обесчестить его! Чтобы все газеты писали!

– Сэр, что значит «обессчестить»? – спросил растерянный советник.
– Ну как в тех старых добрых фильмах! – махнул рукой Трамп. – Украсть, нарядить в смешную одежду, заставить танцевать ламбаду! И чтобы все газеты кричали: «О ужас, честь венесуэльского лидера запятнана!». А потом, по законам гор… то есть, Твиттера, я буду обязан на нём жениться! Фейк-медиа сойдут с ума! Рейтинги взлетят до небес!

Советник замер, пытаясь понять, не перегрелся ли его босс на солнце.

Мадуро, развёрнутый из ковра, оказался в позолоченном лифте, поднимающемся на вершину башни «Трамп-тауэр». Его встретил сам хозяин в халате с гербом США.
– Николас! – радушно начал Трамп. – Ты выглядишь ужасно! Не успел за санкциями? Не беда! Сейчас мы проведём древний американский ритуал обесчещивания!

И прежде чем Мадуро успел произнести «Социализм или смерть!», на него надели гигантскую ковбойскую шляпу, заставили держать чизбургер в одной руке и пачку долларов – в другой, и сфотографировали на фоне флага США. Фото мгновенно ушло в Твиттер с подписью: «Смотрите, кто пришёл к нам на уик-энд! Слабый лидер, но мы его исправим! #BestDishonor»

– Вот и всё! – удовлетворённо произнёс Трамп. – Теперь твоя революционная честь в клочьях! И по закону… ну, по закону, который я только что придумал, я должен восстановить её, женившись на тебе! Будет самая роскошная свадьба! На CNN обзавидуются!

Мадуро, придя в себя от шока и запаха чизбургера, хитро прищурился.
– Дональд, – сказал он с внезапным спокойствием. – Ты знаешь, что по нашим, венесуэльским, революционным обычаям, тот, кто женится, обязан… оплатить все долги жены. А у Венесуэлы долгов, – он многозначительно паузировал, – примерно на 150 миллиардов долларов.

Трамп побледнел. Золотой загар приобрел зеленоватый оттенок.
– И ещё, – продолжал Мадуро, с наслаждением разминая пальцы, – муж обязан подписать двойное гражданство и немедленно снять все санкции. А в качестве свадебного подарка – списать долг Венесуэлы МВФ. Иначе вся твоя честь как Deal-maker’а будет обесчещена! Ха!

Наступила тишина, которую нарушил только звук лопнувшего мыльного пузыря откуда-то из глубин Трамп-тауэр.

Свадьба состоялась на лужайке Мара-Лаго. Трамп, в смокинге, хмуро ворчал под аплодисменты «Кануков» и делегации ОПЕК. Мадуро, в своём привычном красном пиджаке, сиял, держа в руках не просто букет, а толстую пачку свежеотпечатанных облигаций венесуэльского госдолга.

Церемонию вёл Тед Круз, который всё путал. Гостей кормили арепой с кетчупом и стейками с золотом. Главный тост произнесла Мелания: «Ну, хоть не я», – и выпила весь бокал залпом.

Слухи о том, что брак был фиктивным (сделан только для увеличения рейтингов), так и остались слухами. Теперь в Твиттере Трампа каждое утро появляются твиты с хештегом #MySpouse, где он жалуется, что Мадуро съел последний чизбургер и требует списать долги Ирана, а Мадуро отвечает ему мемами с Уго Чавесом.

А «Кануки» до сих пор летают на своих золотых вертолётах, но теперь они доставляют гуманитарную помощь… исключительно из Венесуэлы. Таковы суровые законы гор, Твиттера и непредвиденных последствий самой лучшей, самой грандиозной и самой абсурдной сделки в истории.