Proigrivatel

– Проходите.

Мызов замешкался и еще раз посмотрел на дверную табличку: Нутанаун Лыныля Вальтытваловна. Имя не прочитать и со второго раза, потому он не сомневался, что в старомодном кабинете будет сидеть суровая плосколицая эскимоска.

– Проходите же, – повторила молодая женщина с короткими русыми волосами и светлыми глазами, про которые сразу всплыло из старой песни – «оленьи».

Мызов поразглядывал ее еще пару секунд, потом скинул тяжелый рюкзак и почти упал на потертый деревянный стул. Она спокойно смотрела, как он вытянул ноги и громко зевнул.

– Уф, устал. Прямо задница мира тут у вас.

Она ответила сухо:

– Надеюсь, благодаря вам в том числе мы когда-нибудь решим вопрос с дорогами.

Мызов прищелкнул языком и подмигнул. Она с сомнением посмотрела на рюкзак.

– Аппаратура…?

– Всё здесь!

– Если нужны помощники…

– Не-не, на таких заказах я работаю один.

Он закинул ногу на ногу и представил, каким она видит его: столичный независимый режиссер, почти звезда. Картинка ему понравилась.

Она вздохнула.

– Что ж, Александр Юрьевич, насчет локаций для съемок я договорилась, маршрут готов, я буду сопровождать вас…

– Александр.

– Что?

– Отчество лишнее. А лучше просто Саша.

– Хорошо, Александр. А вы будьте добры звать меня по имени-отчеству. – Он нервно посмотрел на дверь, и она улыбнулась: – Шутка. Просто Лыныля. Вы устали, я провожу вас до дома.

Новое Чаплино раскинулось по берегу, как игрушечный лего-городок. А ведь Мызов после разбитого серпантина между бесконечным небом и вечной мерзлотой ждал если не иглу, то уж точно яранги. Почти обычное село: разноцветные кубики коттеджей на подпорках, каменистая земля, редкая бурая зелень, лай собак, крики детей. Разве что сельчане встречались в основном смуглые, коренастые, с узкими глазами.

В домике с желтой крышей («ваш») Мызов переоделся, слопал бич-пакет с колбасой и написал коротенький пост про неодолимый Зов, что однажды настигает героя. Эта метафора казалась ему меткой и умной, он планировал написать в таком ключе серию заметок о суровой, мать ее, Чукотке. Десять минут нервно смотрел на вращающееся колесико загрузки, плюнул и упал в кровать.

Он надеялся, что уже вечер, и что по-прежнему лето, – десятичасовая разница, холод, полярный день и туман поглотили время. А Москва осталась не семь дней, а вечность тому назад.

***

Сценарий был простым, даже примитивным, но представитель фонда отказался от правок: это не такой фестиваль, нам нужно не искусство, а максимально понятный видеоряд.

– Твоя задача, Сашка, – сделать все аутентичненько и красивенько. Давай, забахай нам Гран-при, чтоб пиндосы посмотрели и захотели приехать дружной толпой в гости к братьям-эскимосам, ну и оставить тут побольше долларов. В общем, чего я рассказываю, ты ж профи.

Мызов не сомневался, что даже из такого говна соберет фестивальную конфетку, благо сама Чукотка, раздражающе скучная и сонливая, если смотреть на нее целиком и долго, вся состояла из фантастических кадров.

Снимал он в эти дни много, много больше, чем планировал. Лыныля, такая же холодная и непробиваемая, как местная земля, изредка отлучалась по важным делам – он так и не понял, кем она работала, кажется, сразу всем, – но в основном была где-то рядом. Именно она болтала с местными и следила за тем, что он снимает.

Все монологи Нануков и Анукинов («Это ж как Энакин, ну, Скайуокер, неужели не смотрели? И Лы-ны-ля почти как Лея!») Мызов записал быстро, с минимум дублей, – чем корявее лица и рассказы, тем колоритнее выйдет. Оставшиеся дни до морской охоты просто бродил по улочкам и окрестностям Чаплино («Да какой на фиг исследователь, признайтесь: в честь Чарли!») и смотрел на мир через объектив.

В какой-то момент словил ощущение из прошлого, когда ты не хренов демиург, рисующий ту реальность, что требуется заказчику, а наблюдатель удивительного и пронзающего своей силой явления жизни, которая вся – в деталях и нюансах.

***

Он порывался фотографировать Лынылю, – ну что за имечко, так и застревает в зубах! – на что получал неизменный отказ. Однажды она попала в кадр, и он долго и с интересом рассматривал ее лицо, в котором все же проступало что-то эскимосское: в тяжелом подбородке, в крупных чертах. Редкое лицо. Было в нем что-то Джокондовское

– Зачем вы снимаете? – как-то спросила она.

– Потому что так велит сердце, – ответил он со всей издевательской торжественностью.

Она поморщилась.

– Хотите сказать, что снимаете сердцем, а не на заказ?

Ее серьезность задела его.

– Мне повезло: дело жизни приносит неплохой доход.

– То есть вам действительно не плевать на Чукотку и ее жителей?

– А зачем я, по-вашему, согласился на работу?

– И в чем вы видите смысл этой работы?

Непонятно почему, но он разозлился.

– В том, чтобы привлечь внимание и средства к этому забытому богом краю! Думаю, вам в фонде все объяснили, иначе чего бы вы так со мной носились?

Она пожала плечами.

– Честно говоря, я всей душой против этого фильма.

Мызов опешил.

– Почему же?

– Простите, но здесь пахнет деньгами, а не реальной помощью. Я не верю, что местным жителям действительно нужна толпа американских туристов.

– Какая вы, однако, привереда.

Лыныля нахмурилась.

– Я за многое благодарна фонду, благодаря нему жизнь эскимосов и чукчей становится легче. Но они же своим стремлением принести на эту землю цивилизацию разрушают самые ее основы. Их стараниями люди все сильнее теряют свою идентичность, свою самобытность.

– Они ж словари национальных языков выпускают, – вспомнил Мызов.

– И дети, которым кровь должна шептать, учат по ним родной язык в интернатах, оторванные от семьи.

Он впервые посмотрел на нее – не нахально, чтобы вызвать эмоции, не с любопытством зрителя перед экспонатом, – по-настоящему посмотрел.

– Вы тоже учились в интернате?

– Нет, меня учил отец, он был русским ученым, но радел за сохранение традиций, заставил меня взять отчество и фамилию матери. Несколько лет мы провели в тундре с оленеводами, но больше, конечно, рядом с дедом Анукином, китобоем, вы его должны помнить.

– А, так Скайуокер ваш родственник? – Она посмотрела с досадой, и он испугался, что брякнул не то, и поспешил перепрыгнуть неловкий момент: – Не всем же везет с отцами, остальным тоже учиться надо. Иначе, уж простите, так и будет народ спиваться и вымирать.

Она покачала головой.

– Спиваются и умирают те, кто учился далеко от дома и утратил корни, не найдя себе места на большой земле. А почти никто и не находит…

Ему не нравился разговор.

– Лы-ны-ля, а вы бы хотели побывать на большой земле?

Она сбилась с шага.

– Я и была. Училась в МГУ.

– О. Вернулись по зову сердца?

– Нет. Отец велел.

– Значит, по зову крови.

– Сердце и кровь – важнее всего. Всё нужно делать... ими.

– Что-то из Кастанеды?

– Вам виднее. Мне было трудно расстаться со всем этим, знаете: клубы, латте, скорость. Иногда жалею, что я здесь, а не там. А потом вспоминаю о главном.

Мызов ухмыльнулся:

– Что же есть главное в нашей жизни?

Она повернулась, обезоружив его своим горящим взором.

– Не знаю, как объяснить словами, но могу показать место, где неизменно чувствую ответ на этот вопрос всем сердцем. Хотите?

Он кивнул, и она счастливо улыбнулась.

– Тогда мы отложим охоту – дед сделает, как скажу. Эти дни погода славная, так что завтра утром и поедем. Но добраться туда будет непросто, впрочем, вы в курсе, как у нас тут с дорогами…

***

До Провидения ехали на джипе, оттуда до Сереников («старейшее эскимосское поселение, две тысячи лет») на вездеходе. Мызова швыряло по кузову, а от рева закладывало уши. Лыныля невозмутимо рассматривала клочья белого облака, напоминавшего гигантского кита, что стелился над землей: брюхо его царапали круги трав, хвост ударялся о бронированный корпус.

Немыслимо, но он вырубился, а когда открыл глаза, сквозь ватное небо пробивался шар солнца, по сторонам блестели голубые озера. Гусеницы с хлюпаньем пересекали мелкие ручьи. Лыныля кивнула, мол, почти на месте. Они обогнули бухту с россыпью домишек и затормозили за следующей грядой. От оглушительной тишины Мызов окончательно проснулся и вдруг понял: то, что он принял за огромные камни, было костями.

Вид гигантских выбеленных скелетов прибил. Это было… величественно. Мызов и не помнил, когда последний раз ощущал себя столь мелким и ничтожным на длани мира. Штормовой ветер уносил смрад мертвой плоти, леденил нутро. Огромные кости и черепа, рассыпанные словно после великаньей трапезы, стенали о былом величии.

– Кладбище китов, – хрипло проронила Лыныля. – Здесь можно найти если не главное, то важное. Для фильма точно…

Он хотел сказать про сценарий, но только качнул головой. Она права: к черту этот вшивый сценарий. В конце концов, режиссер – он.

Мызов спрыгнул с кузова и охнул, потряхивая затекшими ногами. Лыныля же вдруг побежала, запинаясь о выбеленные диски позвонков, проваливаясь в хлюпь, к берегу. И это было ничуть не смешно, а хрупко, пронзительно. И он, подхватив свой «Марк третий», побежал за ней. Она замедлилась около самого крупного и цельного остова и шагнула между остро вздернутых в небо костей. Остановилась.

И в этот миг миллионы невозможностей совпали, и Мызов почувствовал это за несколько секунд до того, как туман, брешь в тучах, преломленный луч вывернули привычный мир самой сутью наружу. Он успел вскинуть фотоаппарат и крикнуть:

– Умоляю, замрите!

Лыныля выпрямилась и посмотрела на него. И магия произошла – он чувствовал это всем телом, в котором громыхало огромное сердце.

Луч соскользнул, брешь затянулась, туман зацепился за кости – но кадр остался. Мызов боялся на него смотреть, – вдруг не получился, – хотя точно знал, что получилось именно так, как надо.

– Здесь я всегда ощущаю себя частью чего-то неизмеримо большого и важного, – непривычно робко произнесла Лыныля. – Словно я крохотная и одновременно с тем, не знаю, значительная, нужная этому миру. Простите, все это банально, но мне почему-то хотелось вам показать. Вы… чувствуете?

Он кивнул и ответил невпопад:

– Кажется, я только что сделал отличный кадр. Настоящий. Давно такого не было, спасибо.

Они бродили между костей, потом смотрели на бескрайнюю воду и говорили, говорили. Мызов не смог бы пересказать о чем, но то была одна из тех бесед, от которых становишься ясным и чистым.

Он плохо помнил, как они добрались назад и сколько прошло часов, дней – чертово безвременье слизнуло реальность, как нечто лишнее. И остался только он, Мызов, наедине со своей душой, что тряслась на ухабах и стеснялась своих изъянов, нажитых за долгие годы. И хотелось спросить ее: как же так, душа? Где ты была все это время? И не стыдно тебе быть такой неправильной, кривой? Почему за свои сорок лет мы не изжили одиночество, не научились любить? И эта вспышка сегодня – душа, ты же помнишь? Так раньше и было, ради этого мы творили, и как творили – сердцем и кровью (тебе бы понравилось, Лы-ны-ля).

Но не было у души ответов, которых бы он не знал.

***

Мызов проснулся и долго не мог придумать, как назвать свое состояние, пока не всплыло в памяти старомодное «смятение». Он повторил это вслух несколько раз и вдруг увидел себя изнутри – смятого, потасканного, несвежего. Дернул головой, вскочил, наскоро умылся и припустил к зданию администрации.

Лыныля встретила его сдержанно и официально, словно и не было той поездки на Кладбище китов.

– Вы сегодня рано. Что-то случилось?

И Мызов попытался было ответить, но не смог, лишь пожал плечами, чувствуя себя идиотом. Странно, но от этого простого жеста лицо ее смягчилось, а голос стал теплым.

– У меня еще дела остались, скоро освобожусь. Подождете?

Он так же молча кивнул и следующие полчаса пил горячий чай «Лисма», слушал стук клавиш и изо всех сил старался не пялиться на то, как она работает. Наконец Лыныля выдохнула, кивнула сама себе и встала из-за стола.

– Итак?

– Лыныля, покажите мне вашу жизнь. Не для сценария, для меня. Ну, как вчера.

– М-мою?

Ее щеки порозовели, и он не сдержал улыбку.

– Отчасти и вашу. Я хочу увидеть, чем живет ваш край и ваш народ. И если вы не против, я бы хотел снять все на камеру, но, повторюсь, не для фильма.

Она попыталась охладить ладонями лицо.

– Вас интересуют достопримечательности?

Он замотал головой.

– Нет. Точнее, можно посмотреть и на них, но только если они действительно важны для жизни людей. Я хочу видеть и чувствовать то же, что и они.

– Хорошо, думаю, я поняла вас, у нас как раз есть несколько дней, пойдемте же на улицу, а то здесь душно.

***

Следующие дни слились в одно нескончаемое полотно, продуваемое ветрами и размытое туманами. То ли утро, то ли вечер – одинаково светло и тихо, сыро и холодно. Хрупкая Лыныля, словно поводырь, вела его за руку по чуждому миру, что заполнял собой глаза, мысли и чувства без остатка

Бескрайняя тундра, обрамленная рогами древних гор.

Бухта Ткачен — пейзаж на границе Средиземья Толкиена и Бесплодных земель Кинга.

Моржовое лежбище с бесчисленными гладкими валунами на берегу, что и не валуны вовсе, а складчатые бурые тела.

Камлание ветра. Суровая красота без начала и конца.

Как зазубрины на вечности – его комната, кровать, рваные сны.

Мызов снимал и снимал и даже не отсматривал материал – потом, все потом. В эти дни он много слушал и еще больше молчал.

Он заново знакомился с людьми, у которых еще недавно брал интервью, и неожиданно для себя растрогался едва ли не до слез, когда суровые охотники стали хлопать его по плечу и говорить с ним, как со своим.

В один из дней для него организовали традиционный эскимосский вечер. В актовом зале с парчовым занавесом и глухой акустикой выступали ансамбли с песнями и танцами. Потом ему предложили выйти на берег, где пылал высокий костер. Патлатый эскимос мерно бил в бубен. Другой в костюме шамана завел низкую горловую песнь. Монотонно, глубоко. В центр вышла девушка в светлом костюме, украшенном кожей и морским орнаментом. Черные косы толстыми веревками вились по спине. Она закачалась в такт биению, легкие руки описали круг, вспорхнули вверх, наискось. Снова и снова.

Боммм-боммм-боммм.

И Мызов не разумом, а всем собою ощутил, что танцует девушка китовью охоту.

– Александр Юрьевич, вам звонят.

Горячий шепот паренька из администрации заставил вздрогнуть. С удивлением Мызов понял, что раскачивается в такт музыке.

– Спасибо, чуть позже.

– Говорят, срочно.

Мызов слушал веселый голос представителя фонда, иногда заглушаемый сигналами далеких машин, («сотовый отключен, в соцсети не выходишь, мы уж испугались…»), и старый мир накатывал тяжелой волной, вырывая его из лап пограничья и вбивая в землю.

Мызов заверил, что съемки подходят к концу, и в тот же вечер напился с дедом Анукином и еще двумя, чьи имена все пытался запомнить, но не мог, и, смущаясь, звал их Васей и Олегом. А они тоже звали его по-свойски – Алексак. Было дурно, пьяно и грустно, как будто пил впервые в жизни.

Под утро дед Анукин сказал:

– Спи, Алексак. После обеда на кита пойдем. Пора.

***

«Шаманка апачей предсказала, что процветание придет к человечеству, когда мы будем жить в мире с китами и услышим их песню».

Раньше эта фраза в сценарии ему очень нравилась: она казалась глубокой и точной. А сейчас, сидя на лодке с дребезжащим мотором рядом с тремя суровыми охотниками в толстых куртках, один из которых держал в руке настоящий гарпун, Мызов чувствовал в ней фальшь, потому что это и есть мир – когда ты должен взять от природы столько, сколько требуется, чтобы выжил твой народ.

Другие две лодки врезались в туман и исчезли из виду, и дед Анукин прокаркал что-то злое. Мызов откуда-то понял: нельзя разделяться – опасно. Против Зверя только толпой.

Впервые за время, проведенное на Чукотке, объектив мешал Мызову видеть истину, а стедикам не давал вдохнуть так, как хотелось – мощно и полногрудно. Он то и дело отстранялся и рассматривал сухими от спирта и бессонной ночи глазами мифическую тьму, сомкнувшуюся вокруг.

– Агвык, агвык! – закричали охотники, и он дернул рукой, словно в поисках гарпуна.

Кит рядом.

Серая спина поднырнула под лодку. Дед Анукин рявкнул, и тощий парень метнул гарпун. Взметнулись оранжевые поплавки, отмечая путь животного. Мызов ахнул: большой, огромный кит! И тут же дед пробормотал:

– Слишком большой, надо оставить!

Но с других лодок летели еще два гарпуна, и Мызов, кажется, услышал собственный боевой клич – он был эскимосским витязем, он вышел на тонкой байдарке против Зверя и знал, что победит тот, в ком больше силы.

Здесь, в тумане, время окончательно сдалось, и в порыве неистовства Мызов выбросил в темные воды наручные часы. Грань исчезла. Сейчас, как и тысячи лет назад, люди твердо стояли против дикой, безудержной природы, и были достойны противостоять ей.

Погоня длилась вечность, дед Анукин несколько раз бормотал: «Бросаем», но потом стряхивал морок и выкрикивал новые команды.

Человек вновь оказался сильнее. Огромную тушу тащили медленно, на последнем издыхании моторных лодок, и все это время Мызов не помнил себя. Кажется, он что-то снимал, а еще говорил и говорил, не переставая, и ловил на себе одобрительные взгляды друзей.

Разделывать кита собралось, кажется, все Чаплино. Была там и Лыныля. Посмотрела на него тревожно, тронула лоб и отвела к фельдшеру.

***

Через три дня, сразу, как спала температура, Мызов уехал из поселка. Лыныля пришла его проводить. На этот раз подали вертолет, и пилот спешил проскользнуть в зазор между штормами, потому прощание получилось скомканным. Неловкое «до свидания», маленький силуэт внизу, что быстро остался далеко позади.

Дорога обратно оказалась быстрой и будничной – всего-то два дня, всего один водный переход, всего один уазик.

Уже в Анадыре появилась связь. Мызов спешно удалил пост про Зов, оставил неотвеченными сотню сообщений и написал письмо в фонд: «Материал отснял, монтирую, все по плану, к сроку успеваю – подавайте заявку».

И заявку подали до того, как был готов фильм, ведь независимый режиссер Александр Мызов умел побеждать на фестивалях и всегда знал, что делает.

Он и правда знал.

И даже отпраздновал в баре последнее место и разгромные отзывы.

Он все сделал четко.

***

«Дорогая Лыныля – DEL

Боюсь, я произвел на вас – DEL

Кажется, я вел себя как – DEL

Знаю, что это глупо – писать вам. Поверьте, мне ничего не нужно, я не хочу (DEL) не желаю навязывать вам себя. но благодаря Чукотке и вам я вспомнил, что (DEL). Я хочу, чтобы вы увидели фильм, который я снял вместе с вами. Другой, не фестивальный. За тот можете не волноваться: толпу туристов он точно не приведет. А фонд все равно будет помогать, и когда-нибудь (DEL) и этого пока достаточно, поверьте. Чему суждено умереть, то умрет, но что-то останется вечным. Например, мы, люди, и наше единство (DEL) связь (DEL) наша принадлежность главному. Кажется, мне удалось снять это с вашей помощью. Посмотрите, пожалуйста. Только не смейтесь (DEL). Буду ждать(DEL). Буду рад, если вы скажете, что думаете».

Мызов был уверен, что видео не прогрузится, и она, прочитав этот бред, выбросит его из своей умной серьезной головы. Он сам не понимал до конца, что у него получилось. Документальное кино? Несомненно, но не только. Какой-то магический реализм, почти фантасмагория, что сложилась из кадров природы, людей, океана – сама, без его участия, он даже почти не монтировал. Он чувствовал, что в этой работе есть сила, и знал, кому ее можно показать. Но только после того, как посмотрит она. А если не посмотрит – что тогда? Он надеялся, что ему хватит твердости, и фильм навсегда останется в облачном хранилище.

Он хотел отправить ей и фестивальный ролик, в котором чумазые и не совсем трезвые жители Нового Чаплина с серьезными лицами вещали о всяких бытовых глупостях на протяжении десяти минут. Но потом оставил его для личной встречи, чтобы посмеяться вместе. Ведь будет эта встреча?

Он уставился на фото, что висело на стене: скелет огромного зверя, очерченный тенью, словно плотью. Кит. И там, где сердце, – женщина с ясным взором, ровной спиной, крепкими ногами, распахнутая незримому, пульсирующая жизнью.

В груди трепыхалось. Пусть фонд больше не даст ему заказ, он найдет деньги, чтобы вернуться, и это самое важное, что он мог сделать ради себя.

Если бы это был сериал, то он назвал бы такой финал пошлой банальностью: все мы к определенному возрасту понимаем, что подобные душевные порывы мимолетны, оторваны от реальности и имеют мало общего с истинными чувствами.

Но то была жизнь.

И в этой жизни сейчас существовал только один важный вопрос.

Ответит ли она?

Дерево показалось теплым. Словно кто-то только-только встал с кресла. Но дедова однушка, разумеется, была пуста.

В прихожей у двери, уткнувшись в угол, стояли палки для скандинавской ходьбы: земля на наконечниках высохла в светло-коричневое. Совсем как дедовы ногти, поеденные грибком. На кухонном столе дожидался букв полуголый сканворд. «Отара», «Капитал», «Казбек» и многое другое было вписано в клетки знакомым почерком. Рядом в пакете краюха отрубного хлеба обжилась плесенью.

Я прошел в зал, где пузатый телевизор подслеповато, сквозь тонкий слой пыли, глядел на пустой диван. На журнальном столике свернулся, укрывшись манжетой, тонометр, как в спячку улегся. А между всем этим у окна, где и всегда, страдало без движения кресло. Красивое, в завитушках и с плетенной спинкой, старое кресло-качалка.

Я взялся за ручки. Дерево показалось теплым. Я было подумал на солнце за окном, но в последние дни дожди сменялись дождями. Внизу меня ожидало грузотакси. Целый фургон ради одного кресла.

Дед заболел четыре дня назад. Мама вызвонила меня и комиссовала к нему на дачу. Мое медицинское прошлое — неполные четыре курса медфака — вновь стало ее аргументом. Самое глупое то, что последней моей «профессиональной» рекомендацией как раз и был совет переселить дедушку на дачу, подальше от мировой заразы. И вот теперь он слег.

Вторым аргументом мать поминала «удаленку». Объяснять ей, что с тем мобильным интернетом, что есть за городом, «удаленка» может обернуться «увольненкой», было бессмысленно, потому что главным, невысказанным, но очевидным аргументом оставался сам дед. Когда-то, в годы моего юношеского бунта, маме приходилось озвучивать и его — спокойно, с улыбкой: «Помнишь, как дедушка нянчился с тобой, когда ты был малышом?» — или строго, на нервах: «Ты что, не любишь деда?»

Поэтому я отпросился в главном офисе на неделю и приехал на дачу на следующий день после маминой просьбы. Дед меня не встретил. Ни словом, ни рукопожатием. Он лежал в постели. Решил бы, что спит, но он глядел в потолок. Когда-то давно он сам с парочкой друзей укладывал эти доски, возводил кирпичные стены в два этажа, выстилал крышу жестью. Возможно, об этом он и думал.

Вошла мать с ведром воды. Похоже, сходила до колонки. Я вышел из комнаты.

— Ты же сказала, что он приболел?

— А что, нет? — возмутилась она, но тут же лицо ее посветлело, она улыбнулась. — Неужели притворяется? А я испугалась...

— Он вставал?

— Ну, да. В туалет.

— Сам?

— Ну, сам, не так легко, как раньше, но на своих двух. Вернулся и обратно лег.

— А говорил что-нибудь?

— Когда приехала только, сказал, что устал. И всё, теперь молчит. — Она снова улыбнулась. — Может, в самом деле просто обиделся?

Я заглянул обратно.

— Дедуль, ты как? — Он не ответил. — Тебе плохо? Болит где-нибудь?

Он лишь моргнул, взгляда не опустил.

— Ну и что с ним, Саш?

— Мне откуда знать?! — едва не вырвалось. Такое бывало пару раз, воспоминание о том отдалось головной болью. Я выдохнул и вслух ответил:

— Надо подумать.

Я сильно не люблю проблемы, чем, по идее, мало отличаюсь от большинства людей. Пока я рос, дедушка старел, пока я нырял в реку жизни, он уже обсыхал на другом берегу, наблюдая со стороны. Я понимал, что когда-нибудь он не сможет и ноги намочить без чужой помощи, таков порог прочности человеческого организма. Суставы стираются, разум лагает. Но «когда-нибудь» это ведь никогда не завтра. К внезапно безмолвному и резко бездвижному дедушке я был не готов. Только что этого не было, а теперь это есть, и мне стыдно, что первым во мне сработал датчик: «Проблема! Проблема! Конец спокойствию».

Наверно, дело в контрасте, пускай дед и не был живчиком. Не травил без конца одни и те же байки, а больше слушал: почему Человек-паук круче других, какой гол ты забил в «Фифе», как пошутил в классе о Пьере Безухове, как на обратном пути с экскурсии в автобусе к тебе подсела Саша Клюкина, и вы проболтали всю дорогу. Дед не бегал по учреждениям и подъездам, он ходил в парк кормить воробьев и зябликов и в лес за грибами, орехами. И даже на дачу перестал гонять, как умерла бабушка. Ему хватало любимой квартирки на четвертом этаже с привычным видом на бурное течение этой самой реки жизни. А когда из этого потока к нему являлись мы — я да мама — он встречал улыбкой, словом и объятием.

— Дедуль, гляди, что я взял: наши с тобой любимые игрушки.

Я потряс перед его лицом стетоскопом и тонометром, которые захватил из маминой квартиры (сам я жил на съемной). Купленные еще на втором курсе, они хранились у мамы, и каждый поход к ней в гости сопровождался профосмотром. Так же бывало с дедом, но только когда он заболевал, и от этих процедур он был совсем не в восторге.

Поэтому я ждал улыбку или возмущение в ответ на свою провокацию, но дедушка лишь тяжело вздохнул.

— Ну, чего ты молчишь? У тебя что-то болит? Может, тошнит или знобит? Дедуль? Голова не кружится?

Он моргнул и выдохнул:

— Устал.

Я кивнул. Когда восьмидесятилетний старик говорит, что устал, что ему ответишь? «Не раскисай» или «Соберись, тряпка!»? Нет, это не пойдет.

Я прослушал его, прощупал живот, смерил давление. Сердце билось спокойно... Возможно, даже слишком, словно раздумывая над каждым ударом. Но правильно, четко, ритм не срывался. Давление оказалось пониженным, но не сильно, живот — мягким, и дед ни разу не поморщился от моих неловких нажатий. Я бы сказал — здоров, если бы не заметная вялость и какой-то болезненный цвет кожи.

Укрывая обратно одеялом, я склонился над дедушкой и приобнял:

— Ну, чего ты, расскажи, что не так...

Он промолчал и прикрыл веки. Нет, дышать он не перестал, но я ощутил жар, что от него исходил. Градусника я не захватил, и мама тоже. В легких что-то уловить не вышло: дед дышал тихо, едва слышно.

— Ну что, как? — спросила мать. На кухне она заварила чай и готовила куриный суп.

— Нормально, — пожал я плечами.

— Нормально?

— Сложно сказать.

— Почему? Что-то серьезное? — Она оставила нож, которым шинковала капусту.

— Мам, я не знаю... Он вроде горячий, но мы даже, какая температура, не можем узнать. Ему, может, просто жарко в одежде под одеялом. Давление неплохое, в легких как будто чисто, но лучше бы снимок. Ну, слабость есть, да... Может, от инфекции, а может, реально просто усталость какая-то общая.

— И что делать?

— Врач нужен.

— Ну, ты же...

— Нет, мам, я не врач, устал уже это повторять.

— И где мы его возьмем? — Мама вернулась к капусте, только нож застучал теперь как-то строго и резко. — Кто сюда приедет? Тем более сейчас, когда от этой пандемии кругом полный хаос.

— А сюда и не надо. Можем отвезти его обратно в город, а там уже если не участковый и не «скорая», то есть же частные клиники.

— Никакого. — (чик по доске). — Города. — (чик по доске). — Там... — Осечка. — Там умирают.

Ее рука дрогнула, и нож ударил косо и глухо. Мама полоснула повторно:

— Мне хватило Маши, — и быстрыми движениями смахнула нарезанную капусту в кастрюлю на электроплитке.

Когда я был мелким, тетя Маша меня пугала. Она часто кашляла и тяжело дышала. Однажды я стал свидетелем, как она почти задохнулась: бледная и сгорбленная, со страшным свистом глотала воздух. Непонятным и оттого пугающим было и то, что она постоянно что-то впрыскивала в рот. Словно была не совсем человеком, и ей требовалась подпитка. Мама отчего-то не желала признаваться, что ее сестра больна, и даже подыгрывала мне, мол, тетя Маша, возможно, с другой планеты, и наш воздух ей не очень подходит.

Потом я узнал, что это всего лишь астма, и с годами полюбил тетю Машу. Со мной она была веселой, отзывчивой, неунывающей. Позволяла слушать ее дыхание, чтобы я мог тренироваться в аускультации. Дед тоже расцветал в присутствии младшей дочки. Вечно в шутку поддевал ее, когда мы собирались у них с бабулей всем семейством, мол, глядите, старше ее в два раза, и то взбегает на четвертый этаж без одышки, картинно уступал место в своем «пенсионерском» кресле, приговаривая под наши смешки: «Садись, садись, старушка, отдохни, заправься». Потом стоял рядом, покачивал за спинку, а тетя Маша будто специально, ради него, каким-то чудом умудрялась подавлять свои обычные приступы кашля.

Но жизнь ее сложно было назвать счастливой: меня, своего племянника, она обожала, но самой стать матерью у нее не получалось. Такая несправедливость омрачилась и тем, что именно из-за этого от нее ушел муж.

И как все это могло не сказаться? Она осталась одна в чужом городе, куда переехала с мужем, возвращаться не спешила, хотя и отец, и сестра звали к себе. Стала пренебрегать ингаляторами, от нервов закурила. «Это ерунда, — говорила в трубку. — Сигаретка в день». А затем пришел коронавирус, и она не смогла выкарабкаться. Больно и страшно.

Но виновен ли в этом город?

Спорить с матерью не хотелось, да и вскрывать едва затянувшуюся рану тоже.

Вечером мама уехала, с утра ей нужно было на работу. Я остался наедине с дедом. У нас был горячий суп, свежий чай и один на двоих обогреватель против непогоды за окном. Низкие тучи меланхолично заливали дачные крыши, уходящие к горизонту. Наверняка под ними хоронились наши соседи, такие же беглецы из чумного города. И наверняка у них имелся градусник. Но покидать деда я б не решился, даже если бы знал, в какой дом стучаться.

Я попытался снова завести беседу, но вопросы и в этот раз остались без ответа. Это уже не пугало так, как в самом начале, когда я подумал на инсульт. Успокоило и то, что дедушка сам, без моей помощи, направился в туалет. Пришлось силом натянуть на него куртку и капюшон, но от сопровождения он отказался. Медленно, опираясь о стену, шаркая галошами, дошел по бетонной дорожке, благо туалет был на углу дома.

Дед был ослаблен, это бесспорно, и к тому же совсем не имел аппетита: даже аромат наваристого куриного супа не приманил его к кухонному столу. Гора не сдвинулась, и я сам пошел с тарелкой к постели. Дедушка осилил лишь треть и отвернулся.

Ночью я почти не спал. Впервые в жизни жалел, что человек рядом не храпит. Дед дышал тихо, его грудь колебалась под одеялом едва заметно, и всякий раз казалось, на выдохе замирала навсегда. Я гнал эти страхи, с негодованием отмахивался от них, но проблема была в том, что я не знал, что с дедушкой, и потому его последний вдох этой ночью был одинаково вероятен, как и чудесное выздоровление на утро.

Ни того, ни другого не случилось. Проснувшись, я нашел пустую постель.

— Дедуль! — позвал, выбегая из комнаты.

У входной двери послышался шорох. Я вышел в сени.

Дед сидел на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Ноги в галошах, куртка повисла, натянутая лишь на одну руку.

— Дедуль, чего не позвал? — обронил я, но тут же прикусил язык: а ведь дед, наверное, и звал, это я уснул-таки под утро. — Голова закружилась-нет?

Он выдал обычное:

— Устал. — И попытался продеть вторую руку в рукав.

— Куда ты, в туалет? — Я потянул его на себя. — По-пожарному?

Это его фразочка. В детстве, в годы шефства надо мной, он неизменно повторял: «По-пожарному или по-важному?»

— Поливать, — прошелестел он.

Ноги его в коленях были не надежны, подгибались. По спине пробежал холодок: что это — слабость или паралич?

— Зачем далеко ходить? Давай сюда, я тыщу раз так делал.

Я пододвинул ведро, которое стояло тут же. Сбросил куртку и откинул ее на лестницу, взялся за резинку дедовых трико, чтобы приспустить. Он мотнул головой, слабо оттолкнул меня и, пошатываясь, сделал все сам.

После мы вернулись в спальню. Он держался за стену и мою руку, но шел, и мысль о параличе я запрятал поглубже. А на завтраке даже подумал о положительной динамике — мне удалось скормить дедушке полную тарелку подогретого супа, он не капризничал, хоть и жевал как-то отстраненно и пару раз закашлялся.

Позвонила мама, поспрашивала, отругала за то, что до сих пор не послушал дедушку, не перемерил давление. Я напомнил ей о градуснике, арбидоле, парацетамоле и витаминах — очередное мое «профессиональное» назначение, к которому мы пришли вчера. Она обещала освободиться пораньше.

Я отмыл тарелки и вернулся к дедушке со стетоскопом и тонометром. И вновь мои изыскания не добавили ясности. Сердце билось. Разумеется. И стучало оно правильно, все так же неспешно, отставая от секунд. Дыхание будто бы стало грубее, но хрипов я по-прежнему не улавливал. Давление сохранялось пониженным, но не настолько, чтобы звать «скорую» и бежать ей навстречу с дедом на руках. Он между тем оставался равнодушным ко всему, и это при том, что обычно недолюбливал эти манипуляции — боялся узнать, что что-то не так.

Ближе к обеду, убедившись, что поработать удаленно даже с высоты второго этажа не выйдет, я снова пришел к деду со словами. Но в этот раз ответов не ждал и не требовал.

— Так странно... видеть тебя в... вот так вот, в моей памяти, знаешь, ты либо на ногах, либо в кресле.

Я задумался. Это действительно было так. Казалось, любое воспоминание о дедушке сопровождалось музыкой движения. Скрип старого кресла и шелест страниц, шорох шагов, и колени через раз хрустят, в руках стучит молоток, и лезвие дзинь по точильному камню.

— Ну, тихо ведь, чувствуешь? Нет, ты, конечно, щас скажешь: «Поживи с мое!» — и третье-десятое. Согласен, еще этот вирус чертов... А помнишь, у тебя эта была... мышиная лихорадка? В деревню тогда что ли съездил неудачно. И ты ж всю ту жесть так в своем кресле под пледом и пересидел, помнишь? Покачивался только, как в люльке. Удивительно...

В инфекционные болезни мы в институте на тот момент еще не углублялись, так бы погнал деда силком в больницу. И как только пронесло? Ну, дед...

— И повторял, помню, еще: «Раз ляжешь — потом не встанешь». Дедуль, ты ж понимаешь, что это не так? Нет, фраза красивая, да, но не истина. Полежать тоже надо, отдохнуть... А ты встанешь, слышишь? Отдохнешь — и встанешь, все хорошо будет. Еще все будет... Вот вспомни сам, как мы зимой через поле до деревни добирались. «Шестерка» увязла, а уже темнеет, помнишь? Ну и потопали напрямик. Ты предложил, а я согласился, приключение же, как в книжках. А снега почти по пояс, как тут не прилечь? И ничего: полежали и раз, и два, отдышались и дальше пошли. Иногда надо полежать. Хотя... хех, помню, я тогда расплакался, слезы прям на щеках замерзали. Страшно было... Сапог мой мелкий так и остался там, под снегом, помнишь? В одном носке до дома полз. Потом на печи отогревались, а бабушка ругалась.

Следом меня понесло в заволжские леса, куда мы ходили по грибы, и на Урал, где попробовали сплав по реке, и на Кавказ, где обгорели лицами, глядя с заснеженных вершин на облака.

Градусник показал 36,2. Мы перемерили, придерживая термометр и дедушкино плечо, — и снова ничего. 36,7.

— Это ведь хорошо? — ободрилась мама.

— Вроде как. Вот только теперь совсем не понятно, что с ним... и что с этим делать.

Мы пообедали. Дед съел от силы полтарелки, раскашлявшись под конец. Я знал, что за этим последует.

— Саш, послушай, он начал кашлять.

— Не буду, я все равно ничего не понимаю! — Терпение было на пределе. — Мам, я не врач, у меня нет опыта, я забыл давно, как что там должно звучать.

— Ты же можешь почитать, вспомнить.

— Господи! Может, мне еще ракету к Марсу запустить, почитать и запустить.

— И что тогда делать?

«Ты знаешь», — хотел сказать, но лишь пожал плечами.

— Давай, может, антибиотик колоть, я купила.

— Зачем? — процедил я. — Температуры же нет.

— Но он же кашляет, не встает, вообще улучшения никакого, — запричитала она.

— Мам, так нельзя.

— Маша тоже не хотела...

— Ма-ам, успокойся. — Я подошел к ней, заглянул в лицо. — С ним все нормально, температура, давление, легкие. Ничего страшного. Начнем с арбидола и витаминов, хорошо?

Она кивнула.

До вечера она успела сварить свежие щи, сменить постельное белье, пока я водил дедушку по-важному, и уговорами заставила его принять лекарства. Дед ворчал, покашливал и наотрез отказался от влажных обтираний, которые казались ей необходимыми.

Перед уходом я спросил у нее:

— Тебе не кажется, что дедушка просто может сильно скучать по дому?

— Так это ясно, конечно, он же обожает буквально все в своей квартирке, — она усмехнулась и закатила глаза.

— А может, это тоска так вот и проявляется? Плюс обида, злость...

Улыбка исчезла.

— Думаешь, он все-таки притворяется?

— Ну, необязательно. Может, слишком сильно скучает, может, настолько ему здесь не нравится.

— А, поняла. Опять ты за свое! Сейчас предложишь отвезти его обратно. Саша, хватит! Вот оклемается, окрепнет — ради бога, а пока только через мой... В общем, прекрати.

Я лишь поднял руки.

Уже на пороге попросил еще:

— Можешь завтра в обед приехать на час-полтора? Мне в город надо.

— Саша!

— Мне срочно. Прошу.

Она вздохнула и, неопределенно мотнув головой, сбежала с крыльца.

Водитель курил, когда я с креслом в руках протиснулся спиной вперед в дверь подъезда. Оно оказалось тяжелее, чем я представлял. Нетренированные плечи и спина поднывали, но кресло я выпустил только в кузове. Здесь было сухо и вполне чисто, дождь мелко моросил по брезенту.

Я спрыгнул на землю:

— Это всё, можно ехать.

Водитель вздернул брови, подошел, заглянул:

— Всё?

— Да, — кивнул я.

— Ну, всё так всё, полезай в кабину, а я пока... — он хмыкнул, — груз закреплю. И двинем.

На подъезде к дачному поселку позвонила мать:

— Саша, ты где? Он вырвал!

— Что?

— Его рвет, рвота у него.

— Буду минут через десять, еду.

— Что мне делать?

— Успокойся. Пускай вырывает. Крови нет?

— Где? — испугалась она.

— В рвоте.

— Нет, вроде нет.

— Хорошо, пускай только на спину не ложится.

— Мне кажется, это от твоего арбидола.

— Всё, мам, скоро буду.

Она встретила меня уже у калитки. Видимо, услышала «Газель» и в окно увидела, что нет, никто адресом не ошибся. Она открыла дверцу и пропустила меня:

— Что это?

— Ты же видишь: кресло.

— И из-за этого ты оставил дедушку? — Мама всплеснула руками. — Мне же пришлось отпрашиваться, Саш!

Еще в машине я пообещал себе сдержаться и не скандалить. Быстрым шагом прошел к крыльцу:

— Открой, пожалуйста.

Мать распахнула дверь. Я вошел.

— Ты серьезно уезжал только из-за кресла?

— Не «из-за», а ради, ради дедушки, — ответил я, раздеваясь. Под курткой был свернут плед, который я также прихватил из зала. В свое время деду его подарила бабушка, он стелил его на спинку кресла, а в особо морозные деньки укрывался сам.

— Ради дедушки? И как это... — Она пихнула кресло. — А врача ты не додумался привезти?

Я скрипнул зубами. Ага, и вот я уже больше не врач.

— Мам, у тебя есть или, может, была когда-нибудь действительно дорогая, любимая вещь, понимаешь, по-настоящему родная? — От неожиданности она, кажется, задумалась. — И вот представь, что вас разлучили, хорошо тебе будет?

Я подхватил кресло и направился в спальню:

— И деду, кстати, противопоказано лежать.

Кресло тихо поскрипывало. И дождь, как иголочками, стучал по стеклу. На окно наползали сумерки. В кресле слабо покачивался дед, укрытый пледом. Все еще угадывался в воздухе кислый запах рвоты, хотя я вынес и вымыл ведро пару часов назад. А новых позывов не было. И кашля тоже.

Мама уехала давно, звонила час назад, а приехать должна была вот-вот. Пока я пересаживал дедушку из кровати в кресло, она молча наблюдала. Потом подошла, поправила плед, поглядела на мирное покачивание кресла. Снова приблизилась, пригладила растрепанные пряди на дедовой седой голове, усмехнулась:

— Ну, как, пап, хорошо? Нравится тебе? — Отошла, посмотрела. — Странно... Как будто и впрямь похорошел.

Дед слабо покачивался. И не было больше в нем того ощущения медленного, от клетки к клетке, неотступного закоченения в безвольный камень. Одно крохотное движение словно расколдовало его.

Я сидел подле и рассказывал обо всем подряд. О том, что из-за «удаленки» мне порезали зарплату, что на Байкал я теперь не поеду, хотя собирался, даже несмотря на пандемию, что поссорился с Шурой и не знаю, где искать сил, чтобы мириться снова. И слова эти лезли из меня так легко, точно все уже поправлено, налажено, будто кресло взвалило на себя всю ту тяжесть неизвестности и тревоги, что повисла на мне. Это старое, спокойное, удивительное кресло.

Дедушка по-прежнему не отвечал, смотрел перед собой. Но теперь это было окно и рыжий мир за стеклом. И я почувствовал разницу, заметил перемену — во взгляде, морщинках. Наверно, это всё солнце, наконец-то пробившееся из-за туч, его теплые лучи, но и что-то еще.

Вернулась мама. Она включила свет в комнате, обошла кресло, взглянула так, будто прошло не пять часов, а десятилетий. Облегчение отразилось улыбкой. Да, она тоже увидела. Я сказал, что больше рвоты не было, но она, кажется, знала это и без меня.

Мы ушли на кухню. Мама была удивительно спокойна и где-то на этапе между чисткой моркови и нарезанием картошки шепнула:

— Я все-таки вколола ему цефтриаксон. Ему было плохо, а ты уехал, я не знала, что делать. Но теперь все хорошо... Так ведь?

Я хотел возмутиться, даже отчитать ее, но вовремя вспомнил, что сам же твердил ей не раз: я не врач. Так, может, действительно хорошо? И я кивнул.

После она, правда, все равно отправила меня осмотреть дедушку.

Я слушал биение сердца и в какой-то момент невольно уловил, что оно удивительно совпадает с покачиванием кресла. Мерное, почти нетерпеливое, живое. А затем показалось, что дед что-то сказал.

— А? Что? — я убрал стетоскоп.

Дед смотрел мимо, в окно. Тихо скрипело кресло. И вдруг он произнес:

— После такого дождя грех не пойти за грибами, — и глянул на меня. — Как раз крайние деньки.

— Привет, дедуль! — вырвалось у меня, и я припал к его груди.

И услышал шепот:

— Я тебе рассказывал, откуда у меня это кресло?

Автор: Женя Матвеев

К Дальнему ручью девчата всегда ходили перед праздниками, чтобы постирать. В обычные-то дни, конечно, все к речушке рядышком, на мостки бежали. И погалдят, и пошумят, и посплетничают – а дело сделают. Но когда настоящая белизна нужна – тут Дальний ручей помогал. Вода в нём особая: прозрачная поверху, внизу чуть илистая, делала ткань белой и чистой до хрусткости. Брали праздничное, тонкое – то, что не вальком бить, а на руках стирать, что кожу не обдерёт. Там и вышивка душевная, такая, которую надо осторожно возить – не повредить бы!

Вот и шли Зарянка и подружки её, дружно, обнимали толстые корзины. То хихикали, то песни затягивали. А за ними парни – гурьбой, с прибаутками. Парни, конечно, к ручью не пойдут – в перелеске отстанут, к селу повернут или девчат тут дожидаться будут. Стирка-то в Дальнем ручье недолгая, и часа не пройдёт.

Жмурилась Зарянка от солнышка ласкового, румянилась, от того, что среди парней шагал сзади Ратмир. С парнями почти не шутил, девчат не задирал, только улыбался ей всякий раз, когда оборачивалась.

Совсем уже скоро их свадьба – давно сговорены. Уже и подарки семьям переданы, и отцы побратались, и приданое вышито. Съездит Ратмир с товарищами в Большие Удельники на ярмарку, распродадут они всю яркую посуду, которой их Красилово да соседние Глинки славятся, накупит гостинцев – и запляшет, загуляет весёлая свадьба. Закончится Зарянкина девичья жизнь, станет она мужней женой.

От этих мыслей её щёки совсем запылали, глаза разгорелись, всё чаще она оборачивалась, всё ближе тянулся Ратмирка, а вслед за ним – прочие парни.

На мосту догнали, перемешались все, загалдели.

Посмотрели друг на друга Ратмир с Зарянкой и отстали от других потихоньку. Вроде и не специально, но как-то так вышло, что уже вдвоём идут, беседуют. И корзинка уже в мужские руки перекочевала, и не дорога уже, а тропка окольная.

– Ой, а земляники-то сколько! – подметил Ратмир. Огляделась Зарянка – и правда, все кустики обвешаны. И ягодки крупные, манящие. Цапнула две, раскусила – сок потёк сладостью во рту. Насобирала пригоршню, протянула жениху. А тот корзину как держал – так и держит. Наклонился и губами землянику с её ладоней собирает. Губы тёплые, щекочущие. Так щекотка вверх от ладошки по руке Зарянкиной побежала, до груди добралась, там заметалось всё. К губам мужским сама потянулась, а тут уже не тёпло, тут жаром пробрало. Сначала неловко целовались через корзинку, потом Ратмир её в одну руку перекинул, удерживал, а другой Зарянку обнял и всё сильнее с каждой минуткой прижимал. Побежали поцелуи и по щекам, и по лбу, и по всему лицу, а потом снова к губам вернулись. Его пальцы по спине погладили, её пальцы в мужских волосах запутались.

Совсем бы они в этом жаре потонули, да корзинка удержала. Неудобно с ней – громоздкая, отпустить нельзя, а как наклонился Ратмирка её поставить, так и любовный морок чуть отпустил. Отпрянула Зарянка, руки к горящим щекам прижала. Вроде сладко, да стыдно. Глянула на жениха, а тот смотрел ласково, лучился весь. Успокоилась она, заулыбалась тоже.

Ладошку её, земляникой пахнущую, взял жених, поцеловал легонько:

– Ох, и недолго до свадьбы, да ждать уже сил нет.

– Нет, – поёжилась она. – А всё ж-таки по-людски надо.

Прижал её ладошки к своим горячим щекам.

– По-людски. Всё у нас правильно будет, Зарянка. Недолго потерпеть уже, моя хорошая.

– Охладиться нам с тобой надо! Водой холодной или ветром пусть обдует.

И тут же ляпнула его ладонью по плечу:

– А ну догоняй!

И понеслась по перелеску через кусты. Захохотал Ратмир, припустил за ней, но неторопливо, чтобы слаще потом ловить. Успеет ещё разогнаться!

Пересекли гущу, полянку, раз почти схватил, другой, но она вокруг обернулась – только пальцы по запястью шаркнули, и в самый лес помчалась.

Бежала со всей мочи Зарянка, смеялась, солнце скакало, ветки плескались, косы по спине стучали. Лёгкая, гибкая, через корни перепрыгивала, над кочками взлетала. Добежала до лощинки, куда чернику ходят собирать, смеётся заливисто – отстал, потерял.

Вдруг выскочила из лощинки, а там – овражек, и никак наверх не подняться. И место незнакомое. Совсем вроде рядом их Красилово, все уголки давно истоптаны, а здесь не была. И любимого не видно. Только вот Мирка бежал за ней, ломился через лес, а вдруг пропал куда-то. Звуки затихли, лес не шумит... Только слышно как вода где-то чуть плещется. Боязно стало Зарянке. Решила по ручью вернуться туда, где корзинка ждёт. Да и Мирка уж туда придёт, раз её потерял.

Пошла она на звук воды. Посветлело вокруг, раздвинулись деревья и кусты. Отпустил овражек: повернул туда-сюда и пересёкся с низинкой у ручья. Подумала Зарянка: сейчас по ручью наверх пройдёт да и выйдет к своему селению. Над водой женщина сидела, бельё в ручье полоскала. Отвернувшись, напевала что-то. Незнакомая, но дорогу-то испросить можно? Авось и подсказала бы? Видно, из соседних Глинок пришла, тоже к праздникам готовилась.

Улыбнулась Зарянка, чтобы с добром к человеку подходить, приблизилась. Поняла, что не пела женщина – хныкала. И совсем старушка, вроде: волосы из-под платка седые выбились, спина скрючена, руки все сморщенные, красные от воды. Да и вода-то с рубахи, что она стирала, тоже красная текла, по ручью вниз завились струи алые, к ногам подобрались. Похолодела Зарянка и тут расслышала, что приговаривала бабка:

– Ой, горе-горюшко! Ой горюшко-то какое! Ох, смертушка ранняя да скольких забрала! Глянула девушка снова – уже не руки у старухи, а лапы птичьи, тоже сморщенные, страшные, когтистые. И дух от неё – мертвецкий, русалочий! Выполоскала та мужскую рубаху, выжала, а потом принялась рвать её когтями – только ткань трещит.

Отойти бы тут Зарянке тихонько, убежать, пока не обернулось страшилище, да словно заморозило её, к месту прибило. Только и могла, что глазами ворочать. Смотрела, как старуха рубаху рвала. А рядом – полная корзинка белья на стирку. Мужские рубашки, да такие жуткие, все в пятнах: и кровь на них присохшая, аж коркой, и грязь. Пригляделась и совсем ей плохо стало: наверху корзинки лежала рубаха Ратмира. Та, что она дарила – по вороту вышивка её руками сделана. А сбоку свисала рубаха соседа Горьки, у него жена кисти особые делала. Да ещё под ними рукав Малёхиной торчал – гончара знакомого из Глинок, с чёрной нитью по зарукавью. Всё приметные рубахи, как не узнать? Под ними ещё какие-то, полна корзина, с горкой.

Вот тут-то скованность у Зарянки вмиг прошла. Поняла она, что следующей на стирку женихова одежда отправится, и тогда уже ничего не изменить будет. Стала подходить потихоньку, пока старуха рваньём занята. А та только ткань потрошила, топтала, да причитала всё громче, в голос ревела:

– Ой, горе-горюшко! Смертушка!

Подкралась девушка по шажочку, лишь бы веточка под ногой не хрустнула, шишка сухая не попалась. Дотянулась до корзины, сколько смогла сверху сгребла, к себе прижала, в передник загнула и отступила уже обратно к краю овражка.

Тут старуха примолкла, дёрнулась и резко на неё обернулась. Глаза её жёлтые, птичьи, сузились. Гаркнула она как ворона, когтистыми лапами потянулась. А когти огромные, заточенные!

Взвилась Зарянка, тут же по стене овражка взлетела, сама не знала, за что держалась. Даром, что рубашки в передник завёрнутые мешались. Понеслась снова: через лес, через перелесок, через мост. К селу, к людям, к дому быстрее. Влетела в избу, дверь захлопнула, прижалась к ней. Мать её, Рада, у печи с ухватом подскочила, чуть чугунок не выронила.

– Чего ты, дочка? Бледная вся, случилось чего?

А Зарянке на надышаться.

– В лесу напугалась. Зверь там какой-то. Страшный.

– Медведь что ли?

– Вроде да, а вроде и нет. Не поняла я. Страшный. Ничего, отойду сейчас.

– А в переднике что? И стирку куда дела?

Ох, про корзинку-то свою совсем забыла. И про друзей-подружек, с которыми к Дальнему Ручью ходила.

– Корзинку скоро Ратмир принесёт.

И выскочила скорее, чтобы мать нового не спросила.

Посмотрела сама, что там в переднике. Так три рубахи, что сверху были, и цапнула: Ратмирову, Горькину и Малёхину. Куда ж их теперь? В печи спалить? А вдруг ещё хуже будет, вдруг точно тогда помрут все трое? Отдать мужикам обратно? А как? Не поймут где взяла. Да и те же самые ли это рубахи? Может призрачные, может старуха сама их волшбует такие же?

Завернула все три в кусок холстины, увязала в плотный узел и пошла в дальний угол огорода, за яблоню. У забора, у кустов малины и схоронила всё пока. А там уже посмотрит!

Вернулись скоро все молодые с постирушек напуганные, а Ратмир всех бледнее – решил, что она в лесу потерялась.

Успокоила их Зарянка, тоже про зверя рассказала. А про чудище-старуху не обмолвилась. Подивились все, пожурили, что убежала, да и успокоились.

Стала Зарянка жить как прежде, а всё не то. Как будто радость у неё украли. Ходила, маялась. А объяснить боялась. Все решили, что сильно в лесу перепугалась, не трогали. А ей стыдно, что рассказать не может, начала всех чураться немного. Вставала с утра и за дела домашние – вдвое больше обычного делала: и готовила, и огородничала, и на поле бегала помогать. А уж мыла-чистила столько, что дом заблестел. Родители бы радовались, да задумчивая слишком стала старшая дочка, как будто обмершая.

Думала Зарянка, что стирать теперь страшно будет, а нет, оказалось, что наоборот, так и хотелось всю одежду чистой сделать, чтобы о том, что в страшной корзине у старухи было, забыть. Чтобы всё без пятен. Только раньше всё с девушками вместе с бельём бегала, а теперь одна на речушку ходить приноровилась. Как скотину с утра накормит, так и шмыг – к мосткам. А там уже трёт, вальком колотит от души. Всё перестирала в доме не по одному разу. Как видела грязь какую, так сразу готова была на реку бежать. Рада уже останавливать принялась – так и всю одежду истереть можно.

И Ратмир уже роптать начал: на сходки молодых невеста редко ходит, не каждый вечер из окошка выглянет. Но ему-то Зарянка всё просто объяснила: к свадьбе нужно готовиться, приданным заниматься да и родительский дом в порядок привести. Он даже порадовался, что невеста – такая хозяюшка.

А через две недели обоз с посудой на ярмарку отправлялся. Главная ярмарка лета, в Больших Удельниках! Из многих селений туда соберутся!

Вот и от них: и сами гончары ехали, и красильщики, и те, кто в торговом деле смыслил. Как Ратмир, например: и туда и сюда! И горшки-кувшины красить умел так, что залюбуешься, и торговался почти как купец. Во всём мастер!

Отпустило маленько Зарянку: вон, какой деловитый жених у неё! А тот ходил вокруг полного воза, всё проверял, на неё поглядывал, улыбался – зубы белые так и сверкали.

Тут три подводы с Глинок подъехали: одна с мастерами, другие – с простым некрашеным товаром, подешевле. Расписанный-то, который и был главным промыслом, весь в Красиловке уже, погрузили. Распределились по обозу – шесть возов получилось, стали прощаться. Шум, смех, кто-то последние кулёчки мужьям и сыновьям в руки суёт, мальчишки бегают.

Подошла и Зарянка – жениха перед дорогой обнять. Глаз радовался, что красавец такой: и кудри, и глаза блестят, и рубаха, дорожная, а всё равно расшитая. И знает Зарянка, что в котомке у него вторая,праздничная – для ярмарки, особая, алая! А эту – сама вышивала, сбережёт его в дороге.

А сбережёт ли? Провела Зарянка по вышивке на вороте, и пальцы как будто заледенели – та самая эта рубаха, что у неё под яблоней схоронена, только чистая!

А на воз Ратмир садился к Горьке да Малёха с ними! Другие мастера – по другим подводам сидят, а эти трое – вместе! Забилась тут девушка:

– Не ездите никуда! Не надо! Горе вас там ждёт!

– Ты чего, Зарянушка? Что тебе такое привиделось? – удивился жених.

Кинулась тут она ему на шею, обвила крепко-накрепко:

– Не пущу-у!

Ратмир глянул что люди рядом, охнул. Стал по голове гладить и приговаривать:

– Ничего, милая моя, ничего! Мы быстро обернёмся, неделя – и всё! Я всё продам с прибылью, гостинцев накуплю, подарков всем. Такую свадьбу сыграем – всем на зависть! Успокойся, милая!

Тихонько всполошившимся родителям невесту свою отдал и сел на воз. Тронулся обоз, все, кто провожал, платками замахали, заохали, зацокали. Только тише, чем обычно - перепугала всех Зарянка. Но потом, когда вереница в лесу скрылась, забылись, по делам разошлись.

Семь дней ходила Зарянка обмершая. Только уборкой спасалась, да по-новой перестирала всё. Мать её, Рада, уж на что была женщиной кроткой, да начала на дочь ворчать и покрикивать:

– Чего неживая бродишь? Чего беду кликаешь?

Ничего не отвечала ей девушка. Хотела она разрыть то, что под малиной закопано, но снова побоялась – а ну как хуже сделает? Может, и правда, зря беспокоится?

Но не вернулся обоз через семь дней. И через восемь не вернулся. На девятый день медленно, скрипя разбитыми рессорами и с креном на левый бок в Красилово вернулась единственная подвода с еле держащимся возницей – Горькой. Тот как лошадь остановил, так и повалился.

Словно чуяла Зарянка, первой увидела, первой из избы выскочила. Заглянула внутрь: лежит её любимый, её Ратмир. Живой, но белый до синевы. А ноги у него все переломаны, перекручены, все штаны в крови. И Малёха рядом в угол упёрся, головой трясёт не переставая, да рукой перебитой.

Другие женщины тут подбежали, заголосили. А у Зарянки напрочь голос пропал. И всё, что делала она потом – и жениха спускать помогала, и ноги обмывать-перевязывать, и рассказ оклемавшегося Горислава слушала – всё молча. Про то, как напали на них в лесу, сразу убив половину. Как их лошадь, шедшая первой, через два бревна проломиться смогла и понесла их не глядя. Как вывалились они в крутой овраг, как Горька с поломанными рёбрами и лошадь поймал, и обоих товарищей нашёл, и до телеги дотащил, как скрутил её, полуразбитую, еле-еле. Как ехал обратно три дня шагом.

Собрались потом оставшиеся мужики с топорами, с ножами, поехали искать. Нашли по кружащим воронам, в кустах, на полдороги к Большим Удельникам: тела порубленные и черепки от горшков нераспроданных. Мало черепков осталось – говорили, хороша была торговля красиловских на летней ярмарке! Много выручили, много добра домой везли!

Люди стали сторониться Зарянку. А той – что? Всё стирает да молчит. Приходила она к жениху, гостинцев приносила, за руку брала да сидела рядом, ни словечка не говорила. И обезноживший Ратмир молчал. Гостинцев не брал, лежал просто. Бывало, метался: лихорадка его то отпускала на день-другой, то опять брала.

А через десять дней не подал руки Зарянке. К стене отвернулся и застонал:

– Не могу я больше! Лучше бы там, с друзьями от разбойничьих стрел и ножей умер! Нету сил моих больше, худо мне! Отпусти ты меня!

Кивнула ему Зарянка. Плечо на прощание сжала и пошла из избы.

В своём огороде свёрток под малиной раскопала, достала грязную женихову рубаху, обратно в передник замотала и к Дальнему ручью направилась. Завернула подальше, в овражек у камня. Сама не поняла как место выбрала: вроде и тёмное, и незнакомое, а почуяла, что здесь нужно.

Как опустила рубаху в воду – так и полилась с неё вода алая, весь ручей окрасила.

Стирает, стирает Зарянка, да вдруг как заголосит:

– Ой горе-горюшко! Ой, смертушка ранняя!

Сколько ни тёрла – не становилась чищё одежда Ратмирова. Рванула тогда Зарянка за расшитый ворот, рванула за рукав. Изорвала всю рубашку на клочки и по ручью спустила.

Умер Ратмир через дня. Говорили, затих, метаться перестал, два дня тихо полежал, а на третий отошёл.

А как пошла Зарянка с кладбища, глядь, а у соседей рубахи не такие как обычно. У кого-то совсем чистые, у кого-то в пятнах, у кого и совсем грязные, кровавые.

Как в дом вошла – Рада ей открыла, охала, причитала:

– Жалко как Ратмирушку, какой парень славный был, какой жених! Ох, невеста ты моя бедная!

А у Зарянки руки так зачесались, аж свело: материна рубаха, прямо, красная от пятен, кровью пахнет! И тут впервые за последние недели заговорила она с Радой:

– Мама, вся рубаха в пятнах у тебя. Дай, я постираю!

Группа автора: Саша Нефертити

Сосед снизу снова услышал собаку. Каждый раз он оповещает меня об этом – стучит шваброй в потолок. Как это работает: мужик слышит собаку, я слышу глухие удары снизу, так я понимаю, что он снова слышит собаку.

Иногда он поднимается, дубасит кулаком в дверь, распрямляет плечи, выкатывает грудь и ругается:

– Твоя псина житья не даёт! Мы устаём, у нас работы, школы, мешки под глазами, мы хотим отдохнуть, а она что?!

– Что? – спрашиваю и тут же жалею.

Сосед набирает воздуха:

– Лает! У-у-у-у, воет…

– У меня нет собаки, – прерываю я.

– Не перебивай! Молод ещё перебивать! Скулит, рычит, скребётся…

– У меня нет собаки, – повторяю я каждый раз.

Сейчас будет его главный аргумент, вот он:

– Я же не идиот!

И ждёт, и смотрит.

Я закрываю дверь.

У меня нет собаки. Никого нет. Кроме соседей.

Сверху живёт хоккеист-школьник. Каждый вечер, а по выходным два раза в день, он отрабатывает удар: щелчок клюшки по полу и стук мяча в стену. Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац. Так часами. При виде меня его отец выпрямляется в палку и разводит накачанными руками. Да, но не запрещено же. Да, вы работаете, но и сын работает. Да, но будут свои дети – поймёте. Да, но вам бы тоже не помешали тренировки. Он кивает на мой хилый бицепс, на сколиозную спину и закрывает дверь. Я поднимаюсь к себе, думая о крепкой потолочной швабре. Будут свои дети – откуда?

Сажусь работать, но не работаю. Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац. Будто этого мало, в чат нашего отдела навалили розового: сердечки, букетики, уменьшительно-ласкательные – аж затошнило. Когда человек один, ваш Валентинов день превращается в пытку. Бесит. Сильнее, чем соседи. Примечание: самое бесячее у соседей – они выпрямляются при виде меня, будто дразнятся. Закрываю ноут, закрываю глаза.

Определённо, судьба подсказывает, что я лишний. То есть вообще. Соседи, если подумать, должны общаться друг с другом напрямую, зачем им я, лишняя прослойка? В идеальном мире без меня у них общая плита потолокопола, они долбятся в неё снизу и сверху и счастливы.

Зажмуренный, спрятанный от мира, я соскальзываю со стула на пол, руки по швам, лежу и мне представляется, что тону. Вокруг снуют рыбки, много, весело, стайками и по парам, им не до меня, а я ниже, ниже, акулы с китами не обращают внимания, кто я им, опускаюсь в заманчивую темноту, к удильщикам, всё глубже, глубже, чернее, тяжелее, но от этого легче.

И когда ниже некуда, когда придавленный толщей я растянулся на песке, когда достиг дна – снизу постучали. Прямо в спину.

Тук. Тук. Тук.

Сосед снова услышал собаку.

***

Шнурки капюшона раскачиваются с каждым шагом всё сильнее и на пике хлещут по лицу. Хлоп-хлоп. Морщусь, но не останавливаюсь. Сегодня все против меня, даже собственная куртка. А все не могут ошибаться — лишний человек как он есть. Вокруг бредут зомби, под ручку, с цветами и конфетами, плюшевыми игрушками, вдолбили в их глупые головы, что так положено, они и…

Хлоп-хлоп по лицу.

Правильно, не думай о людях плохо.

Пережить бы этот день. Для этого решил нажраться и проснуться в спокойном завтра. Пить в квартире одному невыносимо, вот и иду в бар. Там душно, там толпы: кричат, целуются, смеются. Я отвернулся, скрючился за стойкой с краю. Водки!

Хлоп-хлоп, рюмку за рюмкой. Хлоп-хлоп – окосел, мне много не надо. Вокруг всё то же: смеются, целуются, кричат. Тошнотворный праздник, дурной. Вышел.

У входа покачивались пивные мужики с сигаретами и жидкими причёсками. Глянули, выпрямились, но шататься не перестали. Я же наоборот, не шатался, зато согнулся и с минуту поблевал. Так плохо, хоть в баню стучись, и дело не только в алкоголе, да-да, не только.

Подгоняемый в спину руганью, отправился в свою пустую квартиру. Шнурок капюшона заправил под куртку, хватит уже на сегодня самобичевания по лицу.

Я расслабленно шёл, когда возле арки незнакомого двора меня уронил электросамокат. В-в-вжух – пронёсся, хлоп – лежу.

Не сильно ушибся, пьяными зимними вечерами в Питере асфальт особенно мягок. Пользуясь случаем, решил поваляться, поглядеть между звёзд. На этом небе звёзды – редкость, ценят себя, выпендриваются, скачут. Промеж них дальше и спокойнее смотрится.

Для устойчивости тоже раскинулся звездой и тут же пожалел: ещё один электросамокат, выезжая из арки, больно наехал на ногу. Я заорал, самокат вернулся.

Перекрыв пространство, надо мной склонился высокий чёрный человек с белыми зубами. Чёрт, шахтёр или негритянка, я выбрал третье, потому что большая, массивная грудь.

– Ты как, эй? – спросил низкий, но женский голос.

Я рассматривал снизу то, что доступно. Так карлик видит баскетболиста – сплошная грудь и ноздри. Мышцы бугрятся под лёгкой чёрной кофтой, шапки нет. Негритянка игнорировала наш русский отрицательный мороз, это раздражало. Было в этом неуважение к Питеру, стране и ко мне лично.

– Живой, эй? – Она присела ко мне. – Чего уставился?

Я же пристально разглядывал шею, нет ли кадыка. В современном мире такие здоровенные женщины вызывают подозрения. Кадыка не было, были мягкие усики, как у меня в старших классах.

– Ты мне на ногу наехала, – выдохнул на неё.

Женщина отстранилась, подёргала скулой, но не ушла.

– Ну, сорян. Давай домой подвезу. Или в больницу?

– Домой. Только я не езжу на самокатах с незнакомками, – произнёс моим голосом алкоголь.

– Анна, – строго представилась она.

– Аня?

– Анн-на.

– Анечка?

– Анна. Тупой?

– Нюра?

– Сейчас ударю.

– Анна, значит.

Я поднялся, отряхнулся.

Оказалось, у Анны жёлтый курьерский рюкзак, мне пришлось забрать его и надеть, чтобы встать за ней на самокат. Приобнял, лицо упёрлось в широкую спину.

– А Буцефал-то вывезет двоих? – спросил у спины.

– Усиленная батарея, контроллер перепрошит.

Видимо, это «да».

***

А лучше бы «нет»! Вернуться бы назад, чтоб звездой на тротуаре валяться!

Поначалу я радовался поездке, хоть и нога ныла. Катились плавно, уверенно. Рюкзак тяжёлый, но не так уж чтобы. За широкой спиной обзор не очень, зато чувствовался уют. Не худшее окончание мерзкого дня, в общем.

Но и двухсот метров не проехали, как сзади прилетело:

– Стой, сука!

Обернулся – двое на таких же самокатах, с такими же рюкзаками. Догоняли.

– Сам сука! – Анна вернула ругательство и добавила ещё своих, позаковыристей. Смелая.

Мне крикнула:

– Держись там!

Погоня! Прямо как в кино, надо же!

Ускорились, парни не отставали. Мы спрыгнули с тротуара на дорогу, я чуть не свалился, помчали по краю правой полосы. Те за нами. Тогда Анна рывком перестроилась на разделительную, нам протяжно просигналил недовольный водитель.

– Покажи ему фак! – заорала Анна. – И этим тоже!

Нет уж. Вдруг догонят.

То и дело нервно оглядывался – едут, не отстают! Заказ не поделили, что? На перекрёстке мы налево, успели на зелёный. Парни тоже успели. Несёмся, разгоняемся. Слева поворачивает авто, высунуло толстую китайскую морду, мы резко в сторону, объехали, может рулём задели немного, самокат завилял, но выровнялся. Эти за нами, из китайца водила выскочил, не хватало, чтобы тоже погнался. Ну точно кино тогда!

Впереди красный светофор, ушли вправо по зелёной стрелке. Узкий какой-то переулок, забит припаркованными, навстречу фары слепят. Я выглянул вперёд – узнал местность.

– Давай через вот здесь! – машу Анне во двор и тут же понимаю, что затупил: те, сзади, видят, куда я машу. Один мчит заранее наперерез.

– Нет, дальше, дальше! – ору.

Она слушается, без остановки теребонькает самокатным звонком встречной машине. Водитель, может, и не слышит, но каким-то чувством, развитым у водителей, понимает, что лучше нас пропустить. Берёт левее, останавливается. Не снижая скорости, мы протискиваемся между ним и припаркованными. Те, кто за нами, перестраиваются один за другим. Первый уже близко, метрах в пяти.

– Держи руль, – орёт мне Анна. Я растерялся. – Держи, – ругается.

Вминаюсь в негритянку, дотягиваюсь до руля, перехватываю. Она поднимает руки и разворачивается на сто восемьдесят. Обзора ноль, подныриваю под её большую грудь, вылезаю где-то из-за подмышки, верчусь, устраиваюсь. Глядь – у неё в руке травмат, четыре коротких ствола. Чувствую, упёрлась локтем в мою голову. Это тачанка какая-то получается. Анна – пулемётчица.

Бам!

Оглох. Коротко оборачиваюсь – парни удивлённо переглядываются. Мне же локтем по черепушке:

– Не вертись!

Бам!

– Медленнее едь!

Бам! Бам!

Позади крики, ругань! Авто заверещало сигнализацией.

Анна разворачивается, забирает руль. Сзади лежат. Один на дороге, второй на капоте машины, врезался. Сигналка орёт, они орут, мы молча и стильно удаляемся в ночь победителями.

***

– Поначалу хотела тебя сбросить, чтобы, ну, быстрее, но у тебя же рюкзак, – смеётся.

И тут я оказался лишним.

Анна прям заливается этим своим женским басом. Кривит толстые губы, морщит широкий, рябой нос. Усики топорщатся, зубы торчат. Скула дёргается, левая. Я рассматриваю её лицо в электрическом свете. Она по-настоящему некрасива, это объективно.

Мы у меня. Обещала довезти – вот, довезла. Ладно, не в этом дело. Просто её адрес знают на курьерской работе, боится, что подкараулят, а патронов больше нет.

– Уроды! – возмущается она. – Ладно бы было из-за чего, а то так!

Помолчала, подумала.

– Спасибо тебе, Олег, реально. Дважды помог, и на самокате, и сейчас, типа, приютил…

Она выставила кулачище, я стукнул по нему своим кулачком. Всё-таки не лишний.

Выпили чаю, поболтали. Анна рассказала, что спорт любит.

– Баскетбол? – спрашиваю.

– Фу, блин, стереотипы! Потому что, типа, чёрная?

Она бодибилдер, это заметно. Качалка, питание, витаминчики, укольчики. А ещё «морж». С детства закаляется, с пенсионерами у Петропавловки в полынью ныряет, бабушка приучила. Коренная петербурженка, так и не подумаешь. Я о себе чуть рассказал, но там особо нечего.

Сделали ещё по чаю.

– Слушай, может, пожрём? – Анна проголодалась, понятно – мышцы.

Я пожал плечами:

– Как-то нету ничего… А в рюкзаке что?

– Точняк! Гамбургеры всякие, салаты. Думаю, уже точно на адрес не повезу!

Она открыла рюкзак и закрыла. Уставилась на меня, не знаю… Потерянно. Скула вверх-вниз заплясала. Левая, опять.

– Что там? Гамбургеры поварята покусали?

– Не шути…

– Не покусали?

Анна раскрыла рюкзак, наклонила ко мне. Я даже сначала не понял, а потом как понял!

– А-а!

В рюкзаке лежала голова какого-то мужика. Синяя, бородатая. Мёртвая.

Челюсть её вдруг упала, язык вывалился. И сам, сам залез обратно! Рот открылся, закрылся, голова прохрипела:

– Подними мне веки, хррр…

Я заикал.

– Поднимай, хррр…

Анна такая:

– Нет! Не поднимай ему веки!

А я всё-таки поднял. Тут голова завращала глазищами, потом на Анну уставилась.

– Почему так долго? – хрипит.

Анна обмочилась…

Ладно, тут я вам откровенно навернул. Ничего голова не говорила, ничем не вращала, поверили, что ли? Настроение просто игривое.

Сама голова была. Лежала, упакованная в толстый вакуумный пакет. Под головой ещё какие-то мясные куски, тоже в пакетах. В одном из них угадывалась ступня.

Рас-чле-нё-ноч-ка.

– Кто такое вообще заказывает? – сказал я тихо, чтобы хоть что-то сказать.

– Не шути, говорю…

Рюкзак поставили на пол, сами встали рядом.

– Так они не за мной гонялись! – Поняла Анна.

– А за кем?

– За ним, – кивнула на голову.

– За ней.

– Зачем?

– Забрать…

Анна посмотрела как на идиота. Скула дёргалась, скоро и моя задёргается.

– А ты думала, почему тебя преследовали?

– Потому что я чёрная…

– Серьёзно?

– Олег, блин! Ну посмотри на меня!

Посмотрел.

– Я же вообще не такая, как надо! Уродина перекачанная! Негритянка в Питере! Тёплую одежду зимой не ношу. Летом босиком хожу. Всех раздражаю. У меня конфликты постоянно! Зачем, думаешь, травмат таскаю?

Вопрос риторический, я молчал. Чувствовал, что Анне лучше выговориться.

– Эти, двое, которые гнались, докопались вечером. Мы потолкались немного и всё, потом рюкзаки похватали, поехали по адресам. Вдруг смотрю, за мной гонятся, кричат. Думала бить будут, в арке спряталась. Они мимо. Выехала – тебе на ногу. Потом те опять выскочили…

Она зачем-то стала рассказывать про погоню, я же думал о судьбе. Ведь ещё утром я сидел одинокий в четырёх стенах, стенал о лишнем человеке. Раз – нас в комнате трое с головой, и лишняя здесь уже она.

– … и, похоже, рюкзаки перепутали, – закончила Анна.

– Ага, – покивал я. – Они, мне кажется, хотели от трупа избавиться, перевезти куда-то по частям. Хитро придумали: курьеры примелькались, народ внимания не обращает, полиция не останавливает. В таком рюкзаке можно хоть бомбу везти, хоть голову. Только нам что теперь делать?

Мы не знали.

– Думай, голова, шапку куплю… – бормотала Анна, чесала макушку. Свою, понятное дело.

Ничего не придумали. Рюкзак отправили на балкон, и голодные легли спать. Утро – вечера, как говорится, того…

***

В Фонтанку или в Обводный? Обводный ближе, зато Фонтанка глубже…

Я выглянул осторожно с кровати – Анна лежала на полу, на спине. На белой подушке чёрная, будто отрезанная одеялом, голова. Лицо её не стало красивее во сне. Зато за ночь оно пропиталось спокойствием, которое бывает только у спящих, да и то не у всех. Немного полюбовался. Хотелось бы научиться этой безмятежности. Я, например, до утра ворочался.

Мне нравилась Анна, не как девушка, об этом смешно думать, мы будто разные виды. Просто, как человек. Как друг. Может потому, что она не распрямляла спину, когда смотрела на меня. У неё спина и так прямая.

Тыц-бац, тыц-бац, тыц-бац.

Сначала у Анны задёргалась скула, потом открылись глаза. Она непонимающе уставилась в потолок.

– Блин, восемь утра! Что за…

Я рассказал про хоккеиста. Анна выругалась, вскочила, умылась и вышла из квартиры.

Тыц-бац, тыц… Голоса. Повышенные тона.

И всё.

Подруга вошла, кинула обломок клюшки в угол моей прихожей. Комментарий:

– Чтоб обратно не склеил.

Сели пить кофе. Подумали про какую-нибудь еду. Тут же вспомнили про рюкзак на балконе, поморщились. Я предложил:

– Избавляться надо по частям, в реку. Или в канал. Это же традиция, а в каждой традиции есть какой-то здравый смысл. Должен быть.

Анна издала сомневающийся звук.

– Поймают. Камеры везде. Лучше тащи его сразу в полицию.

– Сама тащи.

– Мне нельзя в полицию. У меня, это… Проблемы... Условка, ладно. Менты и так справятся, начнут рыть и выйдут на тех двоих упырей.

– И на тебя тоже. Где логика?

– Меня сначала не найдут, а когда уже разберутся, что к чему, я буду не нужна.

– И где ты собираешься прятаться? – спросил я, хотя понимал уже где.

Анна обвела руками кухню.

– У тебя ничего, тесновато, конечно, обои старушечьи, но ничего. Да?

Когда я собрался, Анна выдала мне рюкзак и напутствие:

– Если что – не геройствуй, слышь? Прижмут – так и быть, тащи ментов сюда. И, это… Поосторожней, обещаешь?

Она наклонилась и застегнула мне куртку, как ребёнку. Накинула капюшон, заправила шнурки внутрь.

– Обещаю.

– Клянись сердцем матери и кровью отца!

– Анна, что за детский сад.

Несмотря на рюкзак, во двор я вышел в прекрасном настроении. Прошёл немного, и увязалась собака. Собачка. Маленькая, бездомная, кривая. Шла, нюхала воздух за мной. Я пытался отогнать её ногой, но не очень активно, чтобы не привлекать внимание. Собака не уходила, преследовала. Тогда я присел к ней.

– Ну? Чего ты? – Потрепал по голове.

Собачка поглядела в глаза, завиляла хвостом, наклонила голову, спину наоборот, как-то выгнула вверх, будто ссутулилась, задрожала. Грустная, одинокая, сутулая собака. Кого-то она мне напоминает.

Стал гладить её, трепать уши.

– Какая ты собака! Может, ко мне пойдёшь? Только дела порешаю, да?

Она так посмотрела, как будто поняла. Пришлось обнять.

Собака лизнула в ухо, я поморщился, засмеялся, поднял взгляд. Выпучив глаза, расправив плечи, на нас уставился сосед снизу. Он ликовал.

– Раз… два… четыре… и один поцелуй! – Маша считала улыбки.

Она переминалась с ноги на ногу слева от лестницы, ведущей через пешеходный переходной мост к вокзалу. Глазела на незнакомцев, прибывших в Большой Город. Люди толкались и плечами, и сумками, и словами. Ритм мегаполиса захватывал их с первого вдоха городского воздуха, сразу настраивал на толчеи и пробки.

Поздний вечер декабря, но не холодно. Крупный снег медленно скатывался с неба и больше походил на киношную бутафорию. Там, куда Маша в скором времени отправится, намного холоднее. Вместо перчаток – варежки; носки на носки. И снег другой. Настоящий. Оно и понятно: высоток нет и ничего не закрывает от ветров, а городок-то в низине – рядом с лесом. Рысь даже встретить можно. Грех ветру там не царствовать.

На правую руку Маши был натянут рукав худи, в ладони – одноразка-парилка. Сладкий арбузный дым совершенно не сочетался с вокзальными ароматами беляшей, креозотной пропиткой шпал и запахом табака.

Все ждали посадки на поезд «Большой Город – Городок». Огромным стальным удавом железнодорожный состав растянулся по рельсам и раз в пять минут фыркал, испускал пар, ворчал. Сотрудники в оранжевых куртках со светоотражателями заглядывали под поезд, стучали палками по каткам. Медосмотр железа.

– Интересно, разговаривают ли между собой поезда? – спросила Маша, окинув взглядом сразу несколько путей. – Знакомы ли они между собой? Что один говорит другому? Смотри, я прибыл в город возможностей, а ты едешь обратно… Неудачник! Будь осторожен, не потеряйся в снегах!

Если не шевелиться, то кажется, что мост завис между неостывшим прошлым и несформированным будущим – в неуловимом настоящем.

– Для одних этот мост – эпилог, для других – начало, – закончила мысль она и сделала глубокую затяжку. Одноразка подмигнула красным огоньком и выключилась.

Не снимая, Маша подтянула лямки маленького кожаного рюкзака с брелоком-игрушкой белкой и значком «Все получится!». Чтобы не болтался. Обхватила покрепче ручку потрепанного трехколесного чемодана.

Год назад она и представить не могла, что внутрь такого скромного багажа можно уместить целых семь лет жизни. Если не брать с собой лишнее и прошлое, норовящие запрыгнуть в боковой карман.

«А вот перчатки, забытые в такси, жаль. Они бы сейчас пригодились!»

Толпа прошла, забрав с собой многоголосье и суету.

Маша повернулась к вокзалу. В районе солнечного сплетения воспоминания распускали спокойствие, как свитер, сматывая нить в нервный клубок. Часы четырьмя цифрами говорили ей, что еще можно успеть вернуться, мол, не собранный багаж или купленный билет определяют точку невозврата – она сама.

– Миша, сколько раз я тебе говорила, чтобы ты был аккуратнее с игрушками! – отчитывала мама сына. Она так быстро и широко шагала, что мальчику приходилось делать три шага на один ее.

– Я нечаянно сломал.

– Ну-ну! Меняй отношение к подаренным вещам. Изменишься сам – и игрушки перестанут ломаться! И вообще, дедушка же тебе рассказывал про свое детство. У него игрушек вообще не было. Картофелина, луковица и деревяшка – вот и все роботы, а у тебя…

Маша проводила их взглядом, повторив вслух: «Изменишься сам – и игрушки перестанут ломаться». Тяжело вздохнула. Сколько лет она пыталась изменить всего одного человека, вернуть его и себя из одной бесконечной ночи в светлый мир. Каждый новый собранный карточный домик рушился, и она начинала заново, надеясь, что теперь любовь победит. Грезы.

Все заработанные ею деньги уходили в черный мешок чужих грехов. Слепая вера, что завтра жизнь раскрасится в диснеевские цвета, просила больше… еще больше… слишком много.

– Сколько ты сто́ишь? – смотря снизу вверх, спрашивали ее дяди в массажном салоне. Их руки пахли садизмом и банкнотами. Расширенные зрачки. Даже одетой в черное кружевное белье и портупею Маша чувствовала себя полностью обнаженной. – Сколько ты стоишь вся? Чего молчишь? У всего есть цена, шкура?

Но денег все равно не хватало. Аппетит приходит во время еды. И у демонов тоже, рисующих черту, переступив за которую можно сойти с ума.

– И что ты будешь делать в своем городке? В магазин пойдешь работать? – смывая с тела масло, спросила вторая массажистка.

– А здесь мы чем занимаемся? Я ненавижу это место! Это кокосовое масло на коже, запах кальяна, это белье, эти простыни…

– И деньги? Как ты еще рассчитаешься с микрозаймами? Сколько он проиграл последний раз? Дура ты, что платишь. Я вот на первоначалку ипотеки коплю!

Маша открыла глаза. Тошнило. Словно едкий запах краски, в носу снова появилась смесь сладких ароматов массажного салона. Ей вновь захотелось позвонить маме и папе, в этот раз перестать врать и рассказать всё, что с ней произошло за это время. Без суда присяжных. Просто быть услышанной, обнятой, согретой.

«Нельзя. Нет, нельзя. Я приеду домой и все забуду!»

Громкоговоритель объявил посадку на поезд. Ожидающие пассажиры ожили, стряхнули снег с плеч и шапок. Багаж запрыгнул им в руки и скомандовал: «Вперед!»

– Прощай, Большой Город. Прощай! – сказала Маша и сняла с безымянного пальца обручальное кольцо. Пять секунд тишины. Хотела бросить его с моста, как три месяца назад саму себя в холодную воду реки, но, разомкнув пальцы, уронила под ноги.

Состав отправился по расписанию. Кольцо, перемешавшись с измятым сапогами прохожих снегом, утонуло в снегу.

Вместе с окурками и фантиками утром его сметет сотрудник вокзала и больше никто и никогда не найдет. Они – выброшенные кольца – умеют прятаться, переплавляться в катки, рельсы и костыли. Но зачем? Ведь до жизни без разрушенных надежд по-прежнему не ходят поезда.

[Записки кофемана & Вадим Сатурин]

Никогда не забывайте кормить домашних животных. Это должно быть святым действом, церемонией, жертвоприношением своего времени, денег, тела и души в распоряжение питомца. Ладно, если вы работаете по двадцать часов в сутки шесть дней в неделю, то о душе речи не идёт, но в остальном – даже не думайте отделаться малой кровью. Иначе получится как у Иван Палыча.

Иван Палыч купил себе ежа. По замыслу Иван Палыча, с ним не нужно гулять как с собакой, не нужно убирать шерсть как за кошкой, не нужно мыть клетку как за попугаем и не нужно менять воду как рыбкам. При этом Иван Палыч боялся хомяков, не переносил змей, имел детскую травму насчёт морских свинок и любил кроликов только под сливочным соусом. Путём нехитрых вычислений Иван Палычу удалось установить: лучше ежа ему питомца не найти.

Вскоре в одной из квартир на окраине города раздался топот маленьких ножек. Опасный лесной зверь начал осмотр своих владений, в которые его доставил Иван Палыч. Ёж обследовал каждый уголок квартиры с громким фырканьем, в котором слышалось лёгкое презрение к пыли в углах, немытой посуде и валяющимся на полу носкам. Иван Палыч же лишь стыдливо разводил руками: к своему пятому десятку он так и не познал женской любви, зато искренне надеялся познать любовь ежиную. Однако ежа волновало совершенно другое – он хотел жрать.

Иван Палыч был небогат, однако на еду ему хватало. В холодильнике вальяжно развалились пачка сосисок, кастрюля холодных макарон и иссохшийся пакетик кетчупа. И пока Иван Палыч рассуждал о том, чем же можно накормить своего нового питомца, ёж всё взял в свои лапы и с аппетитом чавкал тараканом. Это вызвало у Иван Палыча некоторый диссонанс: с одной стороны, проблема с кормлением ежа обещала решиться сама собой, но с другой – от соседей опять поползли тараканы. Взвесив все «за» и «против», Иван Палыч всё же порезал одну сосиску и оставил её в блюдечке на полу. Там же появилась и чашка с водой.

С тех пор в жизни Иван Палыча будто бы добавили красок. Он стал охотнее вставать по утрам, с удовольствием возвращался домой, и даже перестал задерживаться на работе, чтобы выполнить какое-то сверхурочное задание. Коллеги шептались и гадали, кто та загадочная незнакомка, к которой по вечерам торопится Иван Палыч, а Иван Палыч слышал все эти разговоры краем уха и с мальчишеским задором подыгрывал всем этим сплетням. Ёж же довольно фырчал по вечерам под кухонным столом, уплетая свою порцию сосисок и закусывая залётным тараканом.

К сожалению, чем радостнее становился Иван Палыч, тем суровей становился его начальник. Его не устраивало, что обычно на всё согласный Иван Палыч внезапно проникся к самому себе уважением и перестал задерживаться на работе дольше положенного. Не помогало ничего: ни просьбы, ни угрозы, ни молча брошенная на стол Иван Палычу толстенная папка отчётов. Иван Палыч стал неумолим и уходил с работы ровно в семь вечера.

И тогда Иван Палыча уволили.

Иван Палыч недоуменно стоял и смотрел на начальника, а начальник пристально разглядывал Иван Палыча. Иван Палыч хотел что-то возразить, как-то воззвать к здравому смыслу, но слова застряли у него в горле.

Грустный Иван Палыч пришёл домой очень поздно. В руке у него был пакет сосисок, купленный с запасом на одни из последних денег. Ёж фыркнул, приветствуя хозяина, а Иван Палыч виновато склонил голову.

Так они прожили почти месяц. А потом сосисок больше не осталось, как и тараканов, с работой у Ивана Павловича тоже получалось плохо, а кормить питомца чем-то нужно. В этот момент взгляд Иван Палыча упал на мусорные контейнеры за окном.

Точно. Он же тоже хищник. И он тоже может охотиться!

Первая вылазка на мусорку принесла Иван Палычу и ежу пару тощих крыс. Они жалобно пищали, когда одну из них яростно кусал ёж, а вторую пытался удержать на разделочной доске Иван Палыч. Из неё позже получился отличный суп.

Время шло, Иван Палыч приловчился, и он уже с лёгкостью мог ловить не тощих и слабых, а жирных и шустрых крыс. С лица Иван Палыча потихоньку начала уходить худоба, щёки зарозовели, а вместе с Иван Палычем рос и ёж. Отсутствие денег, в общем-то, перестало быть проблемой для Иван Палыча — еда всегда была рядом, стоило только выйти, воду он наливал из колонки в паре улиц от дома, а электрический свет заменили свечи. Теперь готовка превращалась в некий оккультный ритуал, где человек и ёж сидели напротив друг друга, и уплетали пойманную на улице крысу. Спали Иван Палыч с ежом тоже вместе — ёж сворачивался клубком рядом с Иван Палычем, а Иван Палыч сворачивался клубком вокруг ежа.

Время шло, теплыё времена за окном сменились сначала разноцветными листьями, затем голыми ветвями, а после и вовсе — льдом и снегом. Ловить крыс стало трудно, ходить за водой — холодно: Ивану Палычу не на что было купить зимнюю одежду в этом году, да и свечи подходили к концу, как их ни старались экономить. Ёж стал вялым: он неохотно топал к пустой миске, устало фыркал и также неохотно возвращался к Иван Палычу. Теперь уже Иван Палыч вставал, медленно брёл к холодильнику, заглядывал в его пустое нутро и медленно возвращался к ежу. Последний вот-вот должен был впасть в спячку, но чего-то ждал. Может, голодной смерти — своей или Иван Палыча.

Иван Палыч не исключал такого развития событий. Он каждый день спал всё дольше, просыпался всё меньше. Колючая щетина, которая так и не превратилась в бороду, уже не беспокоила его. Да и сам Иван Палыч чувствовал, будто становился меньше, а квартира вокруг увеличивалась, превращаясь в холодную пещеру.

Однажды Иван Палыч почувствовал, как ему стало немного теплее. В насквозь промёрзшей квартире это было странно, поэтому Иван Палыч не хотел просыпаться. Он боялся, что спугнёт это приятное тепло, которого ему так не хватало. Но что-то всё-таки заставило его открыть глаза.

На него смотрел ёж. Но не маленький милый колючий комок, а большой зубастый зверь. Он выдыхал горячий воздух на Ивана Палыча, а Иван Палыч застыл в смеси недоумения и ужаса. Он не понимал, что произошло, и не знал, что ему делать ровно до того момента, пока ёж не укусил Иван Палыча за… хвост?!

Иван Палыч побежал. Побежал куда глаза глядят. Всё вокруг казалась таким знакомым и одновременно как будто бы чужим. Вот его комната, вот его коридор, вот кухня, но всё это какое-то… большое.

Сзади нарастал грохот, будто несётся груженный поезд. Нет, два поезда! Нет, целая куча поездов! Иван Палыч не хотел останавливаться, не хотел оглядываться, а грохот всё нарастал. Он уже чувствовал тёплое дыхание прямо на своей спине, он чувствовал взгляд. Иван Палыч раздал протяжный писк и...

***

– Никогда не забывайте кормить своё животное. Это должно быть святым действом, церемонией, жертвоприношением своего времени, денег, тела и души в распоряжение питомца. Главное об этом не забывать и не поступать как Иван Палыч. А то, урод этакий, свалил, и бедного ежа на всю зиму в квартире одного оставил!

– Извините, а где сейчас Иван Палыч?

– Да кто ж его знает! Его с зимы и не видели. Да тут и в квартире чёрт пойми что было! Кости, крысы… Фу, мерзость! Ну, ладно, вы тут обживайтесь, а я ещё вечерком зайду с запасными ключами.

Хозяйка вышла из квартиры и закрыла за собой дверь. Парень с девушкой оглядывались, стоя в коридоре.

– Свет?

– Что?

– Давай купим ежа?

Валерий был женат три раза. Первая жена изменила ему со своим начальником, второй жене Валерий изменил со своей первой женой, а третья супруга бросила его через полгода после свадьбы, признавшись, что вышла за него ради московской прописки.

Валерий понимал, что сам во всем виноват. Он быстро влюблялся и слишком быстро делал предложение. Его коллега — кандидат исторических наук, читавшая в их вузе курс по истории XIX века — однажды пошутила, что Валерий привык жениться на каждой барышне, которая по глупости ложится с ним в постель. Тем самым коллега намекала на неразборчивость Валерия и его неискушенность в любовным делах. И действительно, за всю жизнь у него было всего три партнерши, и все три на недолгое время становились его женами.

Валерий был женат трижды и повторять этот опыт в четвертый раз не собирался. Он хотел посвятить себя преподаванию и научной деятельности. Однако поездка во Владивосток все изменила. Его пригласили выступить на пленарной сессии в Дальневосточном федеральном университете, посвященной наполеоновским войнам. Организатор конференции поселил его в одном отеле с представителями питерского вуза, которые прилетели во Владивосток в большом составе: ректор, проректор, два профессора, пресс-секретарь и очаровательная девушка-фотограф. Ее звали так же, как и Валерия, то есть Валерия, и он увидел в этом знак судьбы.

К месту проведения конференции их повезли на микроавтобусе. В салоне было душно. Валерия не смогла открыть бутылку с водой и попросила пресс-секретаря о помощи. Крышка бутылки не поддавалась. Валерия передала бутылку проректору, но тот, как ни тужился, тоже не смог отвинтить крышку. Потом настал черед одного профессора, а следом и второго. Не полагаясь на грубую силу, они попытались открыть бутылку с помощью ключей, зажигалки и браслета от часов, но все без толку. Мужчины пыжились, пыжились, а Валерия посмеивалась, но не очень громко, чтобы не обидеть никого из участников делегации.

И тут настал звездный час Валерия, который молча сидел в конце салона. Он смотрел то на бутылку, которую передавали из одних рук в другие, то на штырь, торчавший из спинки сиденья напротив. Раньше к сиденью крепился раскладной столик, но столик сломали и выбросили, а штырь, острый на вид и на ощупь, остался торчать. Валерий попросил у фотографини бутылку и, используя штырь в качестве ножа и открывалки одновременно, с торжествующим возгласом открыл ее, правда, расплескав половину воды. Один из профессоров вяло заопладировал.

— Вы мой герой, — сказала Валерия.

— Всегда к вашим услугам, — не растерялся Валерий.

На конференции он все время искал ее взглядом — и когда выступал на сцене, и когда слушал доклады коллег. Валерий любовался ее фигуркой и примечал милые жесты: вот она поправляет очки, вскидывая брови, вот грызет заусенец на мизинце, вот скрещивает ноги, замерев у стенки и глядя в фокусировочный экран фотоаппарата.

Фотографиня крутилась по конференц-залу, с разных ракурсов фотографируя ректора, проректора и профессоров. Иногда она сгибалась в три погибели, или садилась на корточки, или забиралась на стул, чтобы сделать удачный кадр. "Щелк! Щелк!" — раздавалось в зале, и это щелканье было усладой для ушей Валерия.

Щелк, щелк, щелк.

Щелк, щелк.

Это было стихотворение о любви, звучавшее на незнакомом языке.

Фотографиня снимала не только членов своей делегации, но и других участников конференции. Несколько раз она направляла объектив и на Валерия. В эти моменты он замирал и пытался проделать немыслимый и, наверное, бессмысленный трюк — нырнуть в ее камеру, посредством которой она сообщалась с миром, попасть в сознание фотографини, запечатлеться там и полюбиться. Пару раз она ему улыбнулась, то ли кокетничая, то ли в благодарность за старательное позирование.

В отель они возвращались не в полном составе. Ректор и проректор остались на деловой ужин для випов, один из профессоров познакомился на конференции с хорошенькой аспиранткой и повез ее на мыс Тобизина. Валерий подсел к Валерии и попросил, если той не сложно, прислать ему фотографии с пленарной сессии. Он пообещал заплатить за снимки, но фотографиня ожидаемо отказалась, и тогда он предложил, если она не очень устала, сходить в японский ресторан — как бы в качестве признательности за подаренные кадры. Валерий ожидал, что Валерия откажется, сославшись на усталость, но она согласилась. Еще большей неожиданностью для него стало, что после ресторана фотографиня пригласила его к себе в номер. У Валерия давно не было девушки, к тому же они перебрали виски, поэтому в начале ночи он немного оконфузился и заснул с чувством невыполненного долга, но посреди ночи проснулся, разбудил фотографиню и полностью перед ней реабилитировался.

Утром она села на кровати, голая и прекрасная, и принялась высчитывать красные пятнышки на своем теле. Два, три... Она сказала, что это укусы клопов, видимо, матрас давно не меняли. Пять, шесть... Валерий был уверен, что это не клопы, а прыщики или, может, аллергия, но благоразумно промолчал. Восемь, девять... Он стал целовать её — и туда, где были пятнышки, и туда, где их не было.

— Девять укусов. Девятка оказывает положительное влияние на личную жизнь, — сказала Валерия.

— Ты интересуешься нумерологией, или как это там называется?

— Конечно, Стрельцы ведь считаются самыми любопытными среди знаков зодиака.

— Самыми-самыми, — соглашался Валерий, покрывая ее тело поцелуями.

Следующие вечера и ночи Валерий и фотографиня провели вместе. Они часами гуляли по городу, и Валерия фотографировала здания, корабли, рельсы, кошек, стаканчики из-под кофе, скейтбордистов в лучах заходящего солнца — все-все, что казалось ей хоть сколько-то красивым.

У маяка Токаревского они провели четыре часа, пока небо не очистилось от туч и луна не осветила маяк именно так, как хотелось фотографине. Четыре часа она не выпускала из рук фотоаппарат, выбирала лучшее место для снимка и лучший ракурс, что-то бормотала себе под нос, общаясь то ли с фотоаппаратом, то ли с тучами. Чтобы ей было удобно сидеть на корточках, Валерий постелил на землю свитер. Чтобы она не замерзла, несколько раз бегал за кофе. Чтобы не забывала о нем, целовал ее в шейку.

За работой фотографиня почти не обращала на него внимания. Валерий спокойно переносил ожидание и не ревновал к камере. Пока фотографиня, как охотник, пыталась поймать в свои сети лунный свет, он предавался мечтам об их совместном будущем. Ему придется переехать в Петербург, найти новую работу, прервать работу над докторской. Это все пустяки. Главное, что они будут вместе. Главное, что звезды и цифры, если верить фотографине, им благоволят. Если потребуется, он готов всю свою жизнь провести, таская за ней штатив и дожидаясь, пока она сделает свой идеальный снимок.

— Ты, наверное, считаешь, что я слишком старый, — говорил Валерий, надеясь услышать, что ее не смущает десятилетняя разница в возрасте.

— 45 — неплохое число, — отвечала она. — Пятерка любит все необычное.

— Я люблю необычную тебя, — говорил Валерий. — Наверное, дома тебя ждет молодой любовник.

— Или не ждет, — отвечала фотографиня.

— Наверное, для тебя это просто интрижка. Вернешься к себе в Питер и забудешь меня, — говорил Валерий, который уже начал изучать карту Петербурга и присматривать там себе квартирку.

— Или не забуду.

Они улетали из Владивостока в один день, но с разницей в несколько часов. Сначала Валерия, потом Валерий. Они сидели в кафе, где их не могли видеть ректор, проректор, пресс-секретарь и двое профессоров, пили кофе и целовались. Фотографиня игриво потрогала его под столом, отчего его член, казалось, стал больше маяка Токаревского. Это был, пожалуй, самый эротичный момент не только за всю поездку, но и вообще за всю жизнь Валерия. Он был женат три раза, но такого возбуждения, как тогда в аэропорту, никогда не испытывал.

На следующий день после возвращения домой Валерий получил от Валерии сообщение. "Прости, но Стрельцы и Козероги несовместимы. Спасибо за пять незабываемых дней", — написала фотографиня и приложила снимок, за которым четыре часа охотилась у маяка Токаревского. После этого Валерия заблокировала Валерия, и он не мог ни написать ей, ни позвонить.

Пять незабываемых дней, девять клопиных укусов, один снимок маяка, и он, Валерий, снова один. В его душе, как и после предыдущих расставаний, остались следы от укусов, но с возрастом они быстрее затягиваются. Не укусы, а укусики. Валерий немного потосковал. В один вечер он напился и начал названивать в пресс-службу вуза, где работала Валерия, но пресс-секретарь сказал, что не знает никакой Валерии и никакого Валерия. Может, оно и к лучшему, подумал Валерий. Может, хорошо, что его не угораздило жениться в четвертый раз, ведь четверка — это вроде не хорошее число. Или хорошее… Он разглядывал свои фотографии с конференции, но видел на снимках не себя, а ее. В ушах пьяного Валерия звучало мелодичное щелканье затвора.

Щелк, щелк, щелк.

Щелк, щелк.

Щелк.

— Юль, а кто ты по знаку зодиака? — спросил Валерий в университетской столовой.

Это была та самая кандидат исторических наук, которая шутила, что, мол, Валерий предлагает руку и сердце каждой, кто ложится с ним в постель. Они сидели за грязным столиком в окружении галдящих студентов, и Валерию вдруг показалось, что новая стрижка очень идет Юле.

— Телец, а что?

— Давай как-нибудь пообедаем с тобой... — Валерий обвел взглядом столовку. — В хорошем месте, а?

— Что это ты вдруг?

Валерий пожал плечами. То ли дело было в ее новой прическе, то ли в его неутоленной жажде любви, но Валерий как будто прозрел. Увидел на горизонте свет маяка.

Следующим вечером они пошли в японский ресторан. Юля принарядилась. Ярче обычного накрасила губы. И в тот самый момент, когда она подносила ко рту кусочек копченого угря, у Валерия завибрировал телефон. Пришло сообщение от Валерии, далекой и почти уже забытой. “Давай поговорим”, — прочитал Валерий, и в его голове пронеслась вереница мыслей. Она поняла, что не может без него? Или ее бросил парень, и она решила поплакаться Валерию в жилетку? А может, муж удерживал фотографиню в плену и от ее имени отправил последнее сообщение, а потом заблокировал? Или она просто хочет попросить у него в долг, зная, что он не откажет…

— Что-то случилось? — спросила Юля.

— Или не случилось, — ответил Валерий, отложив телефон в сторону. — Вкусно? Дай укусить.

Автор: Олег Ушаков

Автор иллюстрации — Вета Ермакова