24 января 1919 года. В этот день не случилось великих битв, не пали столицы и не родились пророки. В этот день в Москве, в уютном кабинете Оргбюро ЦК РКП(б), просто собрались несколько очень занятых людей, чтобы решить «казачий вопрос». Результатом стала бумажка, которая весила меньше грамма, но по своей убойной силе превзошла все артиллерийские запасы Первой мировой. Речь, конечно, о директиве за подписью Якова Свердлова, запустившей процесс расказачивания. Для новой власти казаки были неудобны. Это были не мирные крестьяне, ждущие указаний сверху, а профессиональные военные, веками жившие на своей земле, имевшие оружие и, что самое неприятное для большевиков, способность к самоорганизации. В общем, готовая «Вандея», как любили выражаться начитанные партийцы, косплеившие Французскую революцию.
Одним из главных идеологов расказачивания стал Сергей Сырцов — человек с биографией вечного студента-бунтаря. Недавний выпускник Петроградского политеха, он искренне считал, что Дон — это такая русская Вандея, которую нужно просто отформатировать. Иоаким Вацетис, главнокомандующий Красной армией, в своих статьях шел ещё дальше, сравнивая психологию казачества с «представителями зоологического мира». Когда оппонента расчеловечивают на страницах газет, это верный знак того, что гуманизм скоро закончится. Свердлов идею оценил. Директива от 24 января предписывала «беспощадный массовый террор» и поголовное истребление богатых казаков. К среднему казачеству, впрочем, тоже следовало применять меры, дающие гарантию от любых попыток к сопротивлению. То есть, по сути, презумпция виновности распространялась на целое сословие.
Самое смешное и трагичное в этой ситуации то, что к началу 1919 года большинство казаков воевать уже не хотело. Люди устали. За плечами была Первая мировая, затем смута 1917-го. Многие полки расходились по домам, надеясь, что «новая власть» их не тронет. Красные агитаторы пели сладкие песни о мире и земле, и казаки поверили. Фронт разваливался, Краснов терял поддержку, а станичники готовились к весеннему севу. И тут в станицы пришли комиссары с той самой директивой в кармане. Ревкомы, часто состоявшие из людей, которых в приличном обществе и на порог бы не пустили, получили право казнить и миловать. И они, конечно, казнили. Отбирали хлеб, скот, даже домашнюю утварь. Станицы переименовывали, запрещали носить лампасы — словно, если снять с казака штаны с полоской, он немедленно превратится в послушного пролетария.
Особенно ярко «социальный эксперимент» прошел на Кавказе. Здесь к классовой борьбе добавили национальный колорит. Серго Орджоникидзе решил вопрос радикально: казачьи станицы просто выселяли, а землю передавали горцам. Это подавалось как акт высшей справедливости, возвращение земель угнетенным народам. На практике это выглядело как библейский исход, только вместо Земли Обетованной людей ждали тифозные бараки и холодная степь. Станицы Сунженская, Тарская, Романовская исчезли с карты, превратившись в аулы.
Но большевики, сами того не желая, совершили невозможное: они объединили казачество. Если раньше станицы спорили до хрипоты, поддерживать белых или красных, то теперь выбора не осталось. Когда тебя собираются уничтожить как класс (в самом прямом, биологическом смысле), политические разногласия отходят на второй план. Вёшенское восстание весной-летом 1919-го стало ответом, которого в Москве (опасаясь немецкого наступления, большевики перенесли столицу из Петрограда в Москву еще 12 марта 1918 года) не ждали. Казаки, ещё вчера готовые терпеть советскую власть, взялись за винтовки с яростью обречённых. Даже красные командиры из казаков, вроде легендарного Филиппа Миронова, хватались за голову. Миронов, человек, положивший жизнь за революцию, писал наверх отчаянные письма, пытаясь объяснить, что нельзя строить счастье народное на фундаменте из трупов. «Народ звал нас палачами», — с горечью признавали даже идеологи террора. Но фарш, как известно, нельзя провернуть назад. В ответ на восстания центр слал новые директивы: сжигать хутора, брать заложников, проводить процентное уничтожение мужского населения. Реввоенсоветы соревновались в кровожадности формулировок, требуя пройтись по Дону «огнем и мечом». Это была уже не классовая борьба, а война на истребление.
К чему привел этот грандиозный план по перекройке социальной карты России? К демографической катастрофе. Если в 1917 году на Дону проживало почти 4,5 миллиона человек, то к 1921 году население сократилось вдвое. Конечно, здесь сыграли роль и фронтовые потери, и эмиграция, и тиф, но львиная доля этой «убыли» — результат того самого бумажного росчерка Свердлова. Расказачивание стало не просто трагедией одной социальной группы. Это был удар по генофонду страны. Были выбиты, выдавлены в эмиграцию или просто загнаны в социальное подполье сотни тысяч профессиональных военных, крепких хозяйственников, людей с уникальной культурой и традициями самоорганизации.
Позже советская власть попыталась отыграть назад. Появились даже красные казачьи части, Калинин рассказывал с трибун, что расказачивание — это на самом деле просто проведение железных дорог и электричества. Но, как говорится, осадочек остался. А точнее — остались пустые станицы и братские могилы. И никакие благие намерения по «освобождению угнетенных масс» не могут служить оправданием для того, чтобы уничтожать собственный народ.
***********************
А ещё у меня есть канал в Телеграм с лонгридами, анонсами и историческим контентом.
