Серия «И это всё о нём»

Между тем, проиходила какая-то заминка. Баюн уже третий раз подносил хлеб-соль с подобающими случаю словами под самый нос главе дипломатов —  сухопарому субъекту в очках, с редкими волосами и аристократическим носом. Тот поджимал губы, морщился и делал шаг назад.

Кот, не снимая с морды доброжелательной открытой улыбки, поклонился в четвертый раз, и, подпуская в свою речь гипнотического тумана, произнес сокральную фразу:

— Отведайте и вы, гости дорогие, нашего хлеба-соли!

Посол пошатнулся и, как в бреду, отломил небольшой кусочек от пышного каравая, макнул в солонку и положил в рот. Русалки, баба-яга, богатыри, неведомые звери, — в общем, весь лукоморский народ — напряженно ждали.

Ждать пришлось  недолго. Сначала раздался тонкий свист, потом оглушительный гром, а потом посол подпрыгнул на три метра от земли, а окрестности наполнились весьма неприятным запахом. Иноземца, меж тем, несло на реактивной тяге к границе тридесятого, под одобрительный свист богатырей, добродушно гнавших за ним и всю его свиту.

— Ишь, как его корежит, демона, — сказала довольная баба-яга, а русалки, зажимавшие носы, но не уходившие, согласно кивнули.

Баюн между тем задумчиво отщипнул от каравая, пожевал, проглотил, облизнул лапу, сунул ее в солонку, снова облизнул, пожал плечами и попытался оправдать посла:

— Может у него того, целиакия?

Вредная старуха радостно кивнула и добавила, неожиданно верно выговаривая мудрёные иноземные слова:

— Агась. Целиакия и гипертония.

Русалки засмеялись.

Он уже раздобыл лопату, заступ и грабли. Он уже принялся ворошить тонкий слой почвы, под которым лежали обширные золотые пески Лукоморья. Он уже договорился с бабой-ягой и прикупил мешочек семян, в которых, по уверению старухи, были и лук, и редька, и морковь, и свекла, и капуста, и петрушка, и немного бархатцев для красоты.

— Потому, девы, — привычно бурчал под нос Баюн, — в огородничестве самое главное — красота. — Русалки захихикали, стыдливо прикрывая колышущиеся млечно-белые груди. — Да, да, красота, а не борщ главное в огородничестве! Не пареная репа, не тыквенное пюре, не луковая тюря, не богомерзкое минестроне! Буйство красок, форм и размеров, торжество природы — вот, что влечет меня заняться этим древним благородным занятием!

Мудрецы мира сеяли и пахали! Императоры бросали царства и уходили выращивать капусту! Волоокие поселянки пели первые песни, собирая ягоды с малиновых кустов и так зародились первые сказания! —

Тут кот понял, что свернул не туда, откашлялся, отплевался и сурово замолчал. Молчал он ровно три минуты, задумчиво созерцая только что засеянные гряды.

— Что, не выклевываются? — Ну, конечно, баба-яга! Вон она стоит, опершись на клюку, вредная старуха, и усмехается, показывая единственный железный клык.

— Ты хоть знашь, сколь ждать надо? Не день, не неделю, почитай, цельный месяц, пока покажутся! А там еще поглядим, кто вылезет. Быват, мокрица. Мокрица она споро растет, мягонькая такая, козы ее щипать любят. Набегут, значить, козы, выщиплють весь твой огород — мокрица там, али полезная какая петрушка, рассуждать не станут. Копытами все перероють, бока тебе рогами намнуть,насерють и уйдуть.

— Как уйдут? — возмутился растерянно Баюн.

— А что им еще делать? Так бы они, можить, и остались пустобрехство твое послухать. Ну, да ведь ты теперь по этим делам не мастер. Ты таперича у нас огородник.

Очень обидно стало Баюну, схватил он грабли, да и разровнял весь свой огород. А лопатой хотел яге по хребтине отвесить, но догадливая ведьма уже смылась.

В общем, не вышел из кота крестьянин. Впрочем, как и предсказывала вредная старуха, через месяц на его огороде выклюнулась мокрица. Кот сам мараться не стал — велел русалкам повыдергать зеленую дрянь, чтобы всяким, значит, не повадно было.

— А ежели в лоб кому прилетит? — не выдержав, встряла баба-яга.

— И прилетало! Искры вокруг, ежели вдруг пук соломы рядом случится, то и пожары бывали. Но их гасили. Зато пострадавшему тут же назначали пенсион и женили.

Русалки при слове «женили» принялись многозначительно улыбаться и переглядываться.

— Да не на вас, дуры, женили! На девушках о двух ногах! Сапожёк-то откуда-то снять надо было! Прости господи... — вздыхал Баюн, а русалки грустнели, но не надолго. Потому что сразу после грустных новостей шли рассказы о бывалошнем годовом вознаграждении и подарках. О скатном жемчуге, полновесных монистах, богатых кокошниках (каждый в полпуда весом), лазоревых сарафанах и душегреях на собольем меху.

Тут вранье волшебного кота передалось бабе-яге и вредная старуха принялась споро сказывать, что в те поры еще народ был уважительный и народной медицине приверженный, потому никакого похмелья или там крученья в животах не знал, а ходили все гладкие, румяные и довольные.

— Шимпанского, правда, не пили. — Тут русалки опять погрустнели и даже, кажется, решили про себя, что давешние времена совсем не так хороши, как их представляют в своих байках кот Баюн и баба-яга.

Русалки покачали головками.

— Может, я дева? или младенец?!

Русалки поёжились — младенцев они не любили.

— Или я осёл?

— Уж это точно нет, братко, — решил подключиться один из тридцати трех богатырей, заметивший, что морские девы подозрительно часто заморгали наивными голубыми глазками.

Кот разинул пасть и собрался уже поразить слушателей каким-то неожиданным, но остроумным выводом, но не успел.

— Я думаю, ты волхв, — перебил речи Баюнатот единственный в Лукоморье, кто мог это сделать безнаказанно.

— И все ждут от тебя подарков, — продолжил Кощей, указывая узкой холеной рукой на огромный кофр, который несли за ним слуги.

Русалки не сдержались и зааплодировали.

— Да, - продолжил властелин тридесятого, — и бусики там тоже есть.

Баюну, который был котом гораздо больше, чем хотел признать, ужасно захотелось залезть в кофр целиком и пошебуршать там тем, чем можно шебуршать, а также сожрать то, что можно сожрать, и позвенеть тем, чем можно позвенеть. Но он сдержался, хотя и сделал несколько шагов по направлению к дарам.

— Выходит, вашество, что волхв-то всё таки ты, — сказал он при этом голосом, одновременно льстивым и независимым.

— Ну, — вздохнул Кощей, — от меня тоже все чего-то ждут. И получают. Иногда.

Кот сорвал с кофра крышку и нырнул внутрь.

Это не последняя сказка о Лукоморье и его обитателях, но новая будет уже в новом году. Поздравляю всех своих читателей - и случайных, и подписчиков, с Новым Годом. Мир такой большой, и каждому найдется там место по душе. Здоровья, довольства и душевного равновесия в наступающем году!

Кот немедленно очнулся от грёз и сурово поглядел на бабу-ягу, мол, зачем припожаловала. (Первым заговаривать с оппозицией тридесятого он считал несоответствующим, как своей высокой придворной должности, так и своему высочайшему рангу в мире поэтическом). Яга, впрочем, не обижалась. Она давно уже выучилась читать мысли лукоморского сказителя по подрагиванию хвоста, усов и ушей.

— Я так просто, — старуха изобразила на лице искательную улыбку, — узнать, чего слышно?

— Об чём? — кот, конечно, прекрасно знал о чём.

— Ну, там, это... Бюджет на будущий год утвердили?

Кот повел плечами.

- Агась. А не знашь, сколь рублевиков выделили на общественнополезные цели? Там, на народную медицину, поддержание фольклорного элементу, капвложения в объекты деревянного зодчества?

Кот фыркнул. Никто бы из нас не понял ничего по этому фырку. Скорее всего, вы бы решили, что он просто слишком громко выдохнул. Но сметливая старуха отчего-то оживилась и обрадовалась.

— Это хорошее дело, — уже более уверенным голосом сказала она. — Оченно для государства нужное! Поддерживающее уверенность в завтрашнем дне!

Кот, который сам отчасти был фольклорным элементом, был с ней совершенно согласен.

Возможно, сложные европейские языки, с их умляутами, прононсами, непонятным «к» и мягким «л», с дифтонгами, артиклями, плюсквамперфектом, тильдами и прочей ересью, вошли в диссонанс с нутром кота... Хотя это странно — более интернациональное животное, чем Баюн, понимающий властелина тридесятого примерно на двухстах языках, и отвечающий ему на тех же языках всегда к месту, вежливо, но беспристрастно (если что, это не я придумала, как вы понимаете) представить сложно.

В общем, много что возможно. Но я предполагаю, что в преддверьи Рождества и рождественских наградных предприимчивое животное заранее готовит почву для удвоения, а, ежели возможно, то и утроения причитающихся ему сумм.

Вот именно поэтому он лежит сейчас под дубом, верноподданически бредя и закатывая глаза, принимаясь то петь «Веселися, храбрый росс», то цитировать философа Розанова, то вскакивая и пускаясь плясать камаринского, то падая без сил. Пухлогубые русалки суетятся вокруг, обматывая кота полотном, смоченном в уксусе, и норовя залить ему в пасть отвары, безвозмездно предоставленные бабой-ягой. Кот отбивается, довольно успешно сохраняя при этом вид слабый и беспомощный, и ожидает, что с минууты на минуту объявится гонец из дворца с лекарством и ласковым письмом.

Пока не дождался.

Сочинил сам себе похвальную песню и повадился распевать ее каждое утро на рассвете.

Провел поучительную беседу с бабой-ягой на тему естественного разума шерстеносящих и четырехлапых обитателей Лукоморья. Старуха плевалась и отбивалась помелом, кот наседал и брызгал слюной. В конеце концов старуха, как ни была она устойчива, сдалась  и признала кота не то, чтобы премудрым, но учёным, что тут говорить, да, учёным.

Выписал себе командировку за тридевять земель для научных изысканий, получил командировочные валютой и вернулся оттуда, почему-то нагруженный чоризо, хамоном и бакалао.

Написал около четырехсот прошений о прибавке, вспоможествовании, дотации и грантах. Получил шиш, щедро намазанный маслом, но не приуныл. Напротив, пустил в народе слух, что маслом тот шиш намазал Сам, и Сам же благословил Баюна на великий подвиг — ниспровержение антинаучных теорий Дарвина и богомерзкого монаха Менделя (Кстати, задумайтесь сами: если он монах, то какой он Мендель?  А если он Мендель, то какой из него монах?).

Впрочем, ничего не ниспроверг, а, напротив, затеял строительство из песка некого сооружения, которое упорно именовал коллайдером.

Со временем шум поумолк, значок на груди потускнел, хамон и бакалао были съедены, шиш с маслом утерян. Один коллайдер высится, как утес, на побережье тридесятого, и самые отчаянные русалки бросаются с него в набегающие волны, пугая визгом всё еще бродящих по дорожкам тридесятого невиданных зверей.