Серия «Таёжные рассказы»

Лида пропала в начале осени 88-го. Это был второй случай пропажи ребенка за всю историю Мурюка. Ей было четыре, как и моей сестренке Асе, они вместе ходили в единственный посёлке детский сад. Искали всем миром, искали не одну неделю, а не найдя стали готовиться к зиме, зима в тот год по всем приметам должна была быть суровой. Лишь Тося, сама ещё почти девчонка, недавно закончившая школу, мать Лиды, не перестала искать дочку. Ходила по улицам как помешанная, с растрепанной белой косой и звала дочь.

Мы жили на хуторе, в нескольких километрах от самого поселка, в который вела, петляя в обход сопок, рыжая дорога из щебня. Двор наш упирался в одну из этих сопок. Выходишь из дверей, а она вот, метрах в пятнадцати, нависает каменистым обрывом. В детстве сопка казалась мне очень высокой. Сейчас-то я понимаю, что была она этажей в пять, не больше. Я сто раз взбиралась к вершине по отвесному, осыпающемуся склону, рискуя сверзиться и разбиться в лепешку о камни. Если бы меня поймали за этим занятием, сидеть бы мне под замком веки вечные. От сопки наш дом отделял широкий двор. Летом он зарастал густой травой выше моего роста, ходить в траву было строго запрещено, трава кишела гадюками. Зимой, когда снег заваливал наш дом по крышу, двор испещряли узкие траншеи — к дороге, к бане, к туалету, к дровне, к солончаку. Солончак — огромная колода, ставился в самом конце двора. На колоду высыпали пакет крупной каменной соли. Каждое утро, если встать пораньше, можно было застать лосей, приходивших из тайги лизать эту соль. Наши лайки давно привыкли к приходу этих гигантов, рога которых доставали до самой крыши дома, и никак на них не реагировали.

Наша сопка, обращённая, как я уже сказала, ко двору отвесным склоном, имела несколько секретов. Во-первых, сбоку, со стороны дороги, под неё уходил вход в заброшенную шахту, раз в год рождавшую мертвецов. В шахте, недалеко от входа, если верить местным байкам, к стене был прикован скелет. Под горой, в самых недрах, что-то время от времени стонало, ворочалось и скрипело. Вспоминая, я поражаюсь нашей беспечной жизни под боком у столь неспокойного соседа, но тогда это казалось нормальным, мы о сопке и думать не думали — есть она и есть.

Противоположный склон её был пологим. Густой лес на вершине редел, сходил на нет, превращаясь в прекрасный луг, заросший по весне россыпью кандыков, пламенных огоньков и медуницей. Луг в свою очередь спускался в низину, поросшую орляком, и заканчивался мелким болотцем. За болотом топкая почва опять поднималась ко взгорку, к подошве следующей сопки. Это было мое тайное место. Находящееся в уединении, но не так далеко, чтобы не слышать звук, и день и ночь работающей лесопилки, и не столь глухое, чтобы рисковать встретить там крупного хищника. Крутые склоны сопки поросли столетними соснами, почву устилала мягкая подстилка из многолетних слоёв скопившейся сухой хвои. Мне нравилось приходить сюда, ложиться на пружинящий матрас из рыжих длинных иголок и вдыхать запах сосен и свободы. Лучи, пронзавшие сосны наискось, падали на лицо и руки. Я жмурилась на солнце, моя душа птицей летела ввысь к вершинам, шумящим где-то в далёкой небесной сини. Это было моим маленьким счастьем.

Миновала лютая зима и короткая бурная весна, наступил май, самый радостный месяц в проснувшейся тайге. Набегавшись вволю по лугу, собрав огромный, пахнущий мёдом букет, я впервые в этом году пришла на своё место. Отложив цветы, раскинула руки и упала в палую хвою, одурев от весны, долгого дня, бега и духа молодых сосновых побегов. Вместо того, чтобы принять меня, мягко отпружинив, земля поддалась и я провалилась. Неглубоко, всего на несколько сантиметров. Но это было непривычно. Я поднялась и, встав на колени, начала разгребать хвою руками. Почва под ней была рыхлой и слегка осевшей. Я продолжила копать, пока рука не наткнулась на что-то твёрдое. Из ржавой земли торчал маленький голубой сандалик. Я закричала и стала отползать, пока не уперлась спиной в соседний ствол. Тогда встала и побежала вниз, к дороге, и дальше, на лесопилку.

Лиду похоронили на кладбище для местных в маленьком закрытом гробике. Как она умерла, кто принёс и зарыл её в сосновом лесу на вершине сопки у хутора, так и осталось загадкой.

Сегодня мне исполняется 48 лет. Итоги подводить рано, а что-то в себе менять поздно. Так себе, скажу я вам, дата. 
У меня была чертовски интересная жизнь. Я меняла имена, города, страны так же часто, как цвет волос. Наверное, меня можно назвать авантюристкой. События моей судьбы, мои решения, поступки, слова, то какая я, внешне и внутренне, все это несомненно взращено детством, проведённым в Мурюке, месте, где быль и небыль сплетались воедино, порождая новую реальность, мою реальность. 
Рассказывая об этом посёлке, я упоминаю реальных людей, со страхом и тайной надеждой на то, что кто-то узнаёт себя в этих рассказах, напишет мне, отзовется, подаст знак, хотя бы гневную отповедь: "Ну что ж ты заливаешь, Катя, Нюру убили не в марте, а в феврале, а медведь был в апреле". Ну, да, возможно, так и было. Я рассказываю так, как запомнила. 
Все это было. Отрубленная голова Нюрки на плетне, медведь, людоед, меховые бабы, Васька Получерт, растерзанное тело девочки в бане у леса, воздушные погребения, скелет под полом веранды, братская могила, гибель Петьки, моего одноклассника и внука поселковой ведьмы. А как было, велика ли разница? И, кстати, шорцы тоже были. Ведать не ведаю, каким ветром их занесло в Мурюк. Занесло же как-то казахов, ненцев, телеутов и лютеран. С шорцами вообще странная история, они везде есть. Например, аж в Серпухове. Мистика! 
Но поговорили и будет. Время страшной истории, иначе, зачем бы мы все здесь собрались, верно? Случилось это аккурат за два дня до моего дня рождения. Запомнилось мне это оттого, что вместо праздника, к которому я готовилась почти месяц, мы всем посёлком хоронили Веруньку, горячо любимую всей ребятней. 
Верунька была из старых людей. Отучившись в городе, в пединституте, приехала в Мурюк учительствовать. Местные вообще редко уезжали в город с концами, что-то не давало им там прижиться, тосковали по родным местам и всегда возвращались обратно. Вернулась и Верунька. Вакансии учителя не было, и временно, пока не закончится срок у кого-нибудь ссыльного, и не освободится место, молодого специалиста оформили на должность пионервожатой. С учителями в Мурюке была интересная история. Не припомню, чтобы кто-то из них, за исключением Фриды Адольфовны, немки и математички Марины Владимировны Редкозубовой, работал по специальности. Диплом о высшем образовании автоматически делал в Мурюке из человека всезнайку, способного вести любой предмет. И, надо сказать, хорошо вели. Вернувшись в Москву, я не просела в оценках, наоборот, знания полученные в поселковой школе, на полгода опережали программу в столичной. Возможно, это объяснялось тем, что в лучший год максимальное количество учеников во всех десяти классах не превышало шестидесяти человек, и к каждому был индивидуальный подход. А, может, и потому, что в холодное время года, то есть почти всегда, в Мурюке нечего было делать, кроме как грызть гранит науки, кто знает? 
К обязанностям своим Верунька приступила со всем пылом незамужней души. Ни минуты на месте, ни недели без мероприятия. Школьные дискотеки, конкурсы, походы, викторины, ярмарки и даже кружок танцев, где девочки разучивали движения и ставили танцы к праздникам, проводимым в поселковом клубе. Особенно полюбились нам зарницы. Это такие войны понарошку за обладание флагом, в СССР такие часто проводились, но нигде, кроме Мурюка, эти пионерские войны не проходили в настоящей тайге. 
И вот такая замечательная, любимая всеми хохотушка, активистка и комсомолка Верунька, наша Верунька, с двумя тощими белыми косичками и вечно ободранными коленками, девчонка, немногим старше нас, лежала в пахнущем смолой гробу, накрытая простыней, с венчиком из сухих цветов на лбу. А началось так. 
В первых числах декабря девушка заболела. Ни фельдшер Дима из ссыльных, ни Валентина Фёдоровна, приезжий терапевт, не смогли поставить диагноз. Сошлись в одном — нужно вести в Кемерово. Снегопад не прекращался весь декабрь. Рейсовый самолетик не летал, дороги засыпало, связи с городом не было.

Температура не падала, Верунька металась в бреду, изредка забываясь тяжёлым беспокойным сном. Все, кто навещал её в те дни, говорили о странных навязчивых виденьях, мучивших несчастную и навеянных непрекращающимся жаром. Чудились ей глаза, наблюдающие за ней из тайги, шептала она и о знаках, якобы появившихся на березе. Вердикт старой Глухарихи, вынесенный  в конце месяца, гласил: "Верка — не жилец. Гроб ладьте, да к похоронам готовьтесь".
Смерть молодой, обожаемой всеми, девушки не оставила равнодушным никого из поселковых, но на одного человека подействовала особенно сильно. Фельдшер Дима, сидевший у постели Веруньки до последнего часа, ходил как в воду опущенный.  Помешался совсем, как говорили про него мурюкские бабы. И было с чего. Вбил себе в голову парень, что умерла Вера не от болезни, а от вмешательства какой-то неведомой и непреодолимой силы. Сунулся было с этими разговорами к Глухаревой, но та поджала губы, да и захлопнула прямо перед лицом фельдшера дверь. Как ни странно, именно это послужило для Димы последним доказательством собственной правоты. Решил он расследовать смерть Веруньки. Ясно, что ничем хорошим такое расследование закончится не могло. 
Как неприкаянный шатался фельдшер по поселку и ближней тайге. Все чего-то высматривал, выискивал и лез к местным с разными странными вопросами. Суеверные, а больше наученные горьким опытом, жители Мурюка, все больше отмалчивались, боясь накликать очередную беду. Впрочем, и отговаривать не старались. К концу января от всеведущих мальчишек посёлок узнал, что же такое ищет Дима. А искал он берёзы. Сами деревья, конечно, его мало интересовали, внимание его привлекли странные письмена, появившиеся на белой коре. Те же мальчишки проверили, правду сказал фельдшер, все берёзы вокруг Мурюка и впрямь измалёваны какой-то гадостью. Выслушав это, да рассудив, пошли мужики сами смотреть, что же такое с березами случилось, может, болезнь какая попортила стволы? 
Издревле считается берёза в тех краях деревом священным, некоторые сибирские народности поклоняются ей как богине, принося богатые дары, называют Древом-матерью. В Мурюке такими предрассудками не страдали, но отголоски этих верований помнили, а ещё накрепко знали, что нет такой сказки и побасенки, которая не могла бы в час обратится в нашей тайге былью. 
Не соврали ребята. Каждая из старых берёз, растущих вокруг посёлка вперемешку с соснами, была меченой. Странные это были отметины. На высоте трёх-четырех метров от земли стволы украшали, по-птичьи острые, знаки, каких никто, как ни старался, вспомнить не смог. Чёрные, будто выжженные клеймом, символы принадлежали неведомому, нечеловеческому какому-то языку, да и языку ли — никто не мог сказать  с уверенностью. Забеспокоились люди. Пошли на поклон к Глухарихе. Та от разговора отказалась, но по особой мрачности её тёмного, носатого, и в иное время не слишком дружелюбного лица, стало ясно — плохи наши дела. Придет время, узнаем, что да как, а пока нужно жить и надеяться, что пронесет. Не пронесло. 
Тем временем, нашему бедовому фельдшеру было известно куда больше, и если б мы поинтересовались у него... Если бы да кабы — все мы сильны задним умом. А в то время никому и в голову не пришло вести беседы с безумцем, а зря. В бреду Верунька все тянулась рукой к краю перины, будто проверяя какую-то тайную вещь, спрятанную в изголовье кровати. Вспомнив об этом, вернулся Дима в её избу после похорон и нашел дневник, в который записала девушка все предшествующие болезни события. Как нашла она знак на березе и для интереса осмотрела другие берёзы. Как день за днем ходила в лес, тщательно перерисовывая подобия таёжных рун в тетрадку, как пыталась найти систему, по которой выстраивались символы в логичным цепочку. И как предприняла попытку эту цепочку расшифровать. Писала Верунька и о том, как по мере того, как приближалась она к цели, росла её слабость и креп в душе иррациональный страх.

А потом она впервые заметила ЭТО, и ЭТО увидело её, Веруньку, увидело сразу тысячами своих глаз, увидело, и уже не сводило с неё взгляда этих самых горящих тысяч глаз до последнего вдоха девушки. В дневнике упоминалось о ключе, главном символе, которого не хватает для разгадки. Его-то и искал фельдшер, подхвативший знамя сумасшествия от покойницы. 
Чем ближе к развязке, тем быстрее бег времени и стремительнее сменяют друг друга события, их уже не остановить, здесь от нас ничего уже не зависит. История окончилась в считанные минуты, когда несчастный безумец обнаружил, наконец, главный символ. Пока Верунька, а затем и Дима, безуспешно топтали тайгу и стирали ладони, карабкаясь на каменистые склоны сопок, он все время находился здесь, на виду, в самом центре Мурюка, на березе, подпиравшей двухэтажный сруб клуба. 
Что произошло с фельдшером в тот момент, когда он увидел знак? Рассказы свидетелей разнятся. Кто-то упоминал о седых прядях и посеревшем лице. Иные приметили остановившийся взгляд расширенных зрачков и пену в углах оскаленного рта. Все сходятся в одном. Скинув с плеча медицинскую сумку с крестом, которую он по обыкновению таскал с собой всюду, парень вытряхнул её содержимое на снег. Не обращая внимания на то, что давит драгоценные ампулы, замены которым в нужный момент могло и не найтись, и флакончики с разноцветными пилюлями, Дима что-то сосредоточено искал и нашел. В руке сверкнула молния скальпеля — раз, другой, и с запястьев фельдшера заструились алые ручейки. Он встал, покачнувшись на нетвёрдых ногах, развернулся и деревянной кукольной походкой пошел в сторону темнеющего края тайги. Никто не попытался его задержать. Тело тоже найти не удалось, кровавый след просто обрывался посреди поляны, окружённой березами. В тот же день знаки с белых стволов исчезли, как будто их никогда там и не было. 
Странно, что сегодня, в праздник, мне вспомнилась именно эта история. Но есть в этом и какая-то закономерность. В каждый из прошедших дней рождения я думала о детстве, проведенном в Сибири. Сейчас ночь, и я не знаю, что мне подарят утром, но уверена, что никто не сможет мне подарить что-то большее, чем дал в своё время Мурюк. Китат научил меня плавать, лайки дружить, а дядя Паша, муж Надежды-шорки, стрелять. Петька Глухов, земля ему пухом, и Танька, показали,  как ориентироваться в любой местности. Покойная Верунька наградила любовью к танцам и музыке. Бесконечная мертвая зима и короткое бесшабашное сибирское лето приучили меня не падать духом и находить выход из любой патовой ситуации. А тайга забрала себе мой страх, заставив никогда ничего не бояться. Никогда и ничего.
С Днем рождения меня!

Стою у окна и обвожу пальцем рисунки инея на стекле. На улице морозит, но утром обещали потепление, от резкого перепада температуры московские улицы окутает сероватая вуаль тумана. В Москве туманы зимой не редкость, и они ничего не значат. Просто природное явление в городе с искусственным климатом и высокой влажностью. Совсем другое дело в Мурюке. Кстати, там я и обзавелась этой привычкой — обводить морозные узоры.

Мне было девять. После затяжной ангины сидела под домашним арестом, из всех развлечений мне оставалось пытаться растопить окошечко на заледенелом стекле и наблюдать, как веселятся, играя в снегу, мои друзья.

Да, именно тогда это и случилось. Ночью посёлок заволокло туманом, температура упала ниже сорока, и улица опустела. Три дня стоял туман, а когда отступил, отполз в поступающую к самым дворам тайгу, мы обо всем и узнали.

Вправо от Мурюка, на расстоянии одного дневного перехода, была старая охотничья заимка. На заимке постоянно жили трое — Василий с женой Анфисой, из шорцев, и Демид-бобыль. За день до того, как опустился морозный туман, нашли Демида-бобыля в лесу замерзшим насмерть. Умирать зимой – плохой знак. В особенности, если лицо покойника покрыто инеем, словно его целовал дух мороза, Соок-Ээзи. Означать это может лишь одно — прогневали люди зимнего хозяина.

Сидеть сутками в избе, прячась от стужи не весело. А уж если оказываешься взаперти с мерзлым покойником, лежащим в сенях, такое заточение оборачивается настоящей пыткой. Душа Анфисы была не на месте. Предчувствия, одолевавшие бабу который день, обрели уверенность в неминуемости беды, когда из тумана под окном послышался тихий плачь, сразу и не разберешь, женщина плачет или ребенок. Туман густел, и Василий запалил керосинку. Заплясал тёплый язычком пламени за стеклом, но вместо того, чтобы развеять тьму, нагнал на Анфису пущего страху. Заметила женщина, что тень, родная её тень, не повторяет за ней движений, а начала жить отдельно, будто кривляясь и передразнивая хозяйку. Дурные приметы и по отдельности, а вместе хуже и некуда. Вспомнилось, как бабка рассказывала о ледяном голоде, который насылает на людей зимний хозяин в гневе.

Легли спать. Снился Анфисе муж. Будто бредет он по лесу, умоляя духов о прощении, и тянется за ним длинная тень, растёт, превращается в ледяного великана с ветвями вместо рук. Хватает Василия, и лицо страдальца покрывается кристаллами льда, белеют глаза, падает он замертво.

В Мурюке даже детям известно, что нельзя рассказывать страшные сны сразу после пробуждения – нечисть услышит и превратит сон в явь. Промолчала и Анфиса. Ясно, что Соок-Ээзи выбрал новую жертву, о чем тут говорить? Вспомнила, как в начале зимы вернулся Василий с охоты и похвалялся добычей, а капельку масла в огонь в честь духов пролить и позабыл… А где же сам Василий? Нет его ни в доме, ни в больших холодных сенях. Бросается Анфиса к ларю за берестой, в последней попытке смилостивить зимнего хозяина, босая выбегает за порог и понимает, что опоздала. Следы мужа ведут в тайгу, где на самой кромке леса колышется завеса морозного тумана.

Весна выдалась спокойной, слишком уж спокойной, по мнению жителей Мурюка. В мае конец этому размеренному течению жизни таежного посёлка  положили конец сразу два, несвязанных на первый взгляд, события.
Стали одолевать поселковых дурные сны. И, вроде бы, чего тут такого, всем время от времени снятся кошмары? Это правда, но странно, если кошмары начинают приходить сразу ко всем и одновременно, и куда страннее, если это общий, один на все население сон.
Два с половиной года минуло с осени, когда начальник лагеря Редкозубов развязал войну против таёжной нечисти. В результате тех боёв, Мурюк лежал в руинах, а сами мы  выжили лишь благодаря вмешательству мертвого кетского шамана. И только мы отстроили посёлок заново, оправились от потерь и зажили нормально, очередная напасть — кошмары. А снилось такое. Будто стоишь ты посреди разрушенного посёлка на самом краю кладбища. Могилы разрыты, мертвецы лежат вповалку на кучах сырой рыжей земли. Бледное солнце затягивают тучи, темнеет, и воздух вокруг звенит от предчувствия беды. От опушки отделяется тёмная фигура и плывет через кладбище. Скоро становится возможным разглядеть лохмотья коляма, подбитого серебристой белкой, и ветхие, расшитые бисером шарвары из ровдуги. Лицо скрыто суконным капором с перьями и налобником из куцых беличьих хвостов. Странный, непривычный для этих мест наряд, да и само существо из чужих, пришлый, любить ему нас не за что и помогать причин нет. Он скользит над разверстыми могилами, и мертвецы тревожно шевелятся, тянуться встать, убежать, скрыться, уползти подальше от страшной фигуры. Ты хочешь того же, но ноги будто приросли к жухлой траве, ни закрыться, ни отвести взгляд невозможно. А чужак из сна поднимает руки, скрюченные пальцы оканчиваются длинными загнутыми когтями, тянется ими к твоему лицу и вот-вот коснется. В посёлке только и разговоров было об этом сне. Тут и гадать не приходилось, чьи это проделки. Знак даёт древний кет, мол, должок за вами, и пришло время расплатиться. А чем платить, как высока цена, это мы узнаем в свой час. Неспокойно стало в Мурюке, даже май, прекрасный май, ежегодный праздник пробуждения тайги от зимней спячки, уже не радовал, хоть и полонил глаза своим многоцветьем. Не знали мы чего и ждать, а тут еще пропал Тимка, сын Надьки-шорки.
Для своих пяти лет, Тимка был странным ребенком. Пристальный взгляд щелочек чёрных глаз, не схожих ни с серыми отцовскими, ни  материнскими, цвета лесного ореха, будто проникал куда-то за грани привычной нам реальности, подмечал там что-то такое, после чего теряется интерес к обыденности. Мир приподнимал перед Тимкой все завесы, щедро делясь своими тайнами. Возможно, такое впечатление , складывалось из-за приступов, мучивших Тимку с младенчества, считавшихся в Сибири первыми признаками шаманской болезни, а на большой земле носящие страшное название "эпилепсия". Бледный, куда мельче и слабее своих сверстников, играть с ребятами Тимка не любил, а нравилось ему забраться куда-нибудь в  укромное местечко и часами смотреть на шумящую тайгу, благо, в Мурюке посмотреть на тайгу можно из любой точки. Тимку тоже мучил один и тот же повторяющийся сон, но это был его личный, уникальный сон. Ему снилась тайга, наполненная криками диких зверей, сквозь которые едва пробивался шепот. Кто-то в тайге звал Тимку по имени.
Однажды утром, проснувшись, он услышал это зов наяву. Тянущий, неумолимый. Голос, непохожий на голоса отца, матери и бабушки, знавшей все предания их рода, доносится из тайги и был совсем другим, древнее и более властным.
Ещё не рассвело, дом спал, Тимка натянул резиновые сапожки и выскользнул за дверь. Тайга встретила прохладной и одуряющим духом молодой хвои. Первые лучи, осветили  тропинку, алмазами засияли капли росы на длинных кедровых иглах. Проснулся лес. Тимка бесстрашно шёл вперед, в самую чащу, ведомый голосом, знавшим его имя.

Одному в тайге неуютно. Все кажется, что в спину тебе устремлен чей-то недобрый взгляд, а каждый шорох готов обернуться неведомой и нежданной опасностью. Даже если родился и вырос в этих местах, ходишь по тайге с опаской. Это не просто густой лес, полный ловушек и диких зверей, это иной мир, живущий своими, жестокими с нашей, человеческой точки зрения, законами. Тайга живая, она смотрит в душу путника тысячами глаз, оценивает и раздаёт по заслугам.
Тимка шел, маленькие сапожки топтали пружинящий мох и ловко перебирались через поваленные стволы. Шепот становился все громче и яснее. Он тянул его к старому кладбищу, проглоченному тайгой в стародавние времена. Там, под покосившимся деревянным столбом, покоился прах ещё одного великого шамана, чье имя давно стерлось из памяти людей.
Солнце достигло зенита, скатилось по небосводу к горизонту и спряталось за дальними сопками, а мальчик все шёл и шёл, повинуясь зову. Глубокой ночью добрался он до заброшенной могилы под раскидистым кедром. Из земли торчал покосившийся, со стертыми временем рисунками, столб. Тимка опустился в траву у подножия столба, свернулся калачиком и уснул.
На рассвете кладбище затянуло туманом, Тимка поежился и проснулся. Туман закружилась воронкой и принял форму человеческой фигуры. Тимка не испугался. Удивительно, как изменился за сутки робкий и застенчивый мальчуган. Перед ним стоял дух. Он был высок и статен, с лицом, похожим на маску из коры, с этого лица на Тимку смотрели чёрные щелочки глаз, точно такие же как у самого Тимки. Это был Алгыр, предок всех шорских шаманов.
А что же творилось в посёлке? Пропажу мальчика обнаружили, когда Тимка любовался рассветом в тайге. Обыскав двор, хутор, а потом и сам посёлок, отменили работы. Павел, здоровенный рыжий охотник, отец Тимки, с утра пропадал в тайге. Остальные, разбившись на группы, прочесывали окрестные сопки, болота и берег Китата.
На поиски вышли все, от мала до велика. Так уж было заведено в Мурюке, здесь справедливо считали, что чужой беды не бывает, и поступали соответственно. Не принимали участия в розыскных мероприятиях лишь две женщины, и народ дивился, рядил и судачил. Старая Глухариха, слывущая ведьмой, сослалась на больную спину, проворчав себе под нос, и это ясно расслышали её соседки: "может, не все стоит искать, что потерялось". Второй была Надежда шорка, Тимкина мать. Эту не понимали и осуждали. Уж слишком холодна и спокойна была Надька, оставшаяся дома приглядывать за простывшей дочуркой. Ходили про Надьку басни, что происходит она из рода оборотней и по ночам красной лисицей шастает по тайге. Но лисица-не лисица, а мать! Неужели совсем не болит душа за собственное дитя? Не баба, ехидна.
Весь день длились поиски, но даже следов обнаружить не смогли. Тимка как в воду канул. В ночь, запасшись, фонарями, ушли мужики в глубь тайги, если не там, то где ещё искать мальчонку?
—Здравствуй, Тимка. — шелестел голос, словно ветер играл в кронах деревьев. — Я ждал тебя Тимка. Тысячу лет ждал, а может, больше. В тебе, Тимка, течёт кровь шаманов из двух великих родов. В тебе и моя кровь течет. Пришло время, буду тебя учить.
Началось ученье. Днём Тимка спал, потом шёл к ручью, умывался прозрачной ледяной водой, чистил зубы сосновой веточкой и разводил костёр. Это он умел, не даром был сыном лучшего в Мурюке охотника. Нанизывал на прутик шляпки сморчков, которых по весне в тайге видимо-невидимо, и мелкую рыбешку, заплывшую на свою беду, в мелкую запруду, настоящую ловушку, на берегу того же ручья. Рацион из грибов и рыбы разбавляла колба, настоящий сибирский деликатес. Иногда Тимке попадались птичьи гнезда, и он пировал печеными яйцами. Ночью начиналось время перенимать науку. Мир, рассказывал Алгыр, делится на три сферы — Ульхи гер — небо, орти гер — нашу землю и айна гер — подземный мир, населённый злыми духами. Ульхи гер делится на девять небес, на девятом, самом высоком живёт Ульгень. Ульгень со своим братом Эрликом, владыкой подземного царства, и сотворили нашу землю, заселили её людьми и многочисленными духами. Шаман ходит везде. Слабому доступны нижний мир и первые небеса.

Сильному побольше. Для Великого шамана нет преград. Тимка сможет ходить хоть куда, хоть на девятое небо, к самому Ульгеню в чертоги. Не нужны для этого ни бубен, ни настойка из кореньев и красного гриба, это для слабых. Сильный ходит в другие миры по своей воле, нужно лишь уметь эту волю собирать в наконечник копья и направлять в самое сердце реальности.
Много чудес увидел Тимка за две недели, пока жил в учении у Алгыра. Спускался в нижний мир, беседовал с тенями живших раньше, поднимался наверх и дивился прекрасным духам, чья плоть — чистый звёздный свет. Наконец, пришёл конец учению.
—Время пришло, Тимка — сказал Алгыр. — Всему, что мне ведомо, я тебя обучил. Теперь нужно пробудить твою силу до срока. Способен на это лишь Камень Духов, который хранит тайга. Спрятан он в пещере у подножия сопки, что стоит на берегу Белого озера, и охраняет его огромный седой медведь. Найди его, Тимка. Иначе тьма поглотит наш мир, и некому будет встать на его защиту.
Все слышали про Белое озеро, да никому видать его не приходилось. Название своё озеро получила за вод, вытекающих из-под снежно-белой меловой сопки, питающих озеро. Было это озеро чем-то вроде местной легенды, как молочная река с кисельными берегами в русских сказках, обросшей рассказами о разных чудесах там творившихся. Туда-то, в место, где не ступала нога никого из живущих ныне, и предстояло отправится пятилетнему мальчишке.
Поднял Алгыр свою иссохшую руку, и засияла в ночном воздухе карта, сотканная из сверкающих паутинок. Было на ней всё — сопки, реки, болотца, приметные места, но были ещё и тайные знаки, читать которые дано лишь посвящённому.
—Иди, Тимка, — прошептал Алгыр, — Судьба нашего народа отныне в твоих руках.
И опять пошел Тимка через тайгу. Вела его карта, впечатавшаяся в память.
А жители Мурюка, тем временем, все глубже погружались в уныние. Сон про страшного пришельца из тайги повторялся ночь за ночью, люди просыпались в холодном поту от собственного крика, и никто не знал, как одолеть эту напасть. Даже старая Глухариха была вынуждена признать, что она бессильна перед чарами, насылаемыми на посёлок древним кетским колдуном.
Паша, в конец разругавшись с женой, в составе небольшой кучки охотников продолжал поиски Тимки. Остальные же, отчаявшись, не надеялись увидеть того живым, полагая, что мальчик мог утонуть в болоте или, забредя в лес, быть растерзанным диким зверем, чего, надо сказать, в Мурюке никогда ещё не случалось.
Тимка достиг гор. В Мурюке сопки были невысокими и пологими, рыжие склоны в голубых прожилками прятались в густой кедровой щетине. А в этих краях светлые, золотисто-желтые вершины  далёкими своими верхушками подпирали само небо. Тропа вилась между вековых деревьев, поднимаясь все выше и выше, и вскоре лес сменился пустынными склонами. Карта в памяти стала пульсировать, горы расступились, Тимка вышел к Белому озеру и сразу увидел ту самую сопку.
Вход в пещеру находился со стороны каменистого берега и был прикрыт валуном, формой своей напоминавшим фигуру спящего медведя. Взрослый человек не смог бы протиснуться в оставленный узкий лаз, словно оставивший его, с самого начала знал, что воспользоваться им суждено ребенку. Скользнув в расщелину, Тимка очутился сырой тьме прохода, ведущего вглубь горы. Пахло здесь непривычно — мокрым железом и известняком.  Сделав глубокий вдох, Тимка бросил последний взгляд на тонкую полоску синевы, видимую поверх камня, и, уже не оборачиваясь, начал спуск.
Пещера оказалась гораздо больше, чем он ожидал, и вовсе не темной. Лучи, пробиваясь сквозь трещины в камне, освещали правильной формы зал с высокими сводами. В центре зала, на каменном постаменте, в резной шкатулке лежал Камень Духов. Ничего особенного в нём не было, булыжник как булыжник, каких полно на обочинах, размером с Тимкин кулачок, серый и неброский.

Путь к постаменту преграждал огромный медведь. Он был стар. Длинная свалявшаяся шерсть поседела, чудовищные когти, каждый с Тимкин локоть, стерлись и кое-где обломались. Но медведь был жив и бодрствовал. Тёмные глаза были разумны.
Медведей в Мурюке уважали и особо не опасались. Медведь зверь умный, понапрасну дорогу человеку не перейдет, если не считать поднятого из зимней спячки шатуна. Такой зверь, обезумев от холода и голода, становится вестником страшной смерти. Шатунов убивали из необходимости, но после просили у косолапого прощения. В остальных случаях, на медвежьей охоте лежал строгий запрет. Это немудрено, большая часть местного населения посёлка полагала себя в родстве с хозяином тайги, ведь по преданиям именно от медведя пошел человеческий род. Мать часто рассказывала Тимке, что её прадедом был самый настоящий мишка. А бабушка учила, что с каждым духом в тайге можно договориться. Нужно лишь проявить уважение и говорить от сердца, тогда слова сами найдутся.
Тимка сделал несколько шагов вперед и тихо, но твердо сказал:
—Здравствуй, Великий медведь. Я Тимка из Мурюка. Я пришел за Камнем. Отдай.
Медведь слушал, не двигаясь.
–Я знаю, что ты хранитель этого места, — продолжал мальчик.  — И знаю, что ты связан с моим родом. Мама говорит, что один из наших предков был медведем. Может, ты  тоже потомок того медведя?
В ответ раздался тихий рык. Зверь поднялся на задние лапы и навис над мальчишкой. Тимка не дрогнул.
Медведь заговорил.
—Здравствуй, Тимка из Мурюка, — голос медведя рокотал, повторяясь эхом высоко в сводах. — Я и правда связан с твоим родом. Я охраняю Камень много веков. Много веков я ждал твоего прихода.
Мелаедь заглянул в глаза Тимке.
—Помни, - сказал он. — в камне заключена большая сила. Используй ее мудро и бережно. Иначе она может обернуться против тебя и твоего народа. — Медведь кивнул в сторону постамента. — Бери Камень, Тимка. И иди с миром.
Поблагодарив зверя, Тимка взял Камень и выбрался из пещеры. Обратный путь показался ему куда короче прежнего. С Камнем за пазухой Тимка стал чувствовать себя частью окружающей тайги.
Вернувшись на могилу Алгыра, уложил Тимка камень в выемку на расписном столбе и запел на языке, который никто уже и не помнит в этих краях, кроме, разве что, разлапистых тысячелетних лиственниц. Слова лились сами, минуя разум мальчика, крепли, поднимая ветер и приводя в движение все вокруг. Поднялся вихрь, Камень Духов засветился. Маленькое тельце сотрясалось от силы до времени заключённой в Камне. Широко распахнутые глаза смотрели в небо, но не замечал Тимка перистых облаков, плывущий в небесной дали, а видел все, что когда-то бывало, что есть сейчас и что будет всегда на этой земле. Тимка узнал обо всех, кто приходил и кто еще придет, открылись ему и все узелки на ковре судеб живущих ныне. Это продолжалось до тех пор, пока не угас свет Камня, тогда мальчик упал в изнеможении. Новый шаман родился.
Открыв глаза, Тимка увидел Алгыра, склонившегося над ним.
—Ты готов, Тимка — сказал тот. — Используй свою силу разумно, на благо тайге и своему народу. И не поддавайся злу, которого много в этом мире. Прощай.
Поднялся новый Великий шаман и направился в посёлок. На следующий день он вышел к заимке, где коротал ночь его отец, так ни на день и не перестававший верить и искать сына.
Трудно вообразить, какую радость вернуло в Мурюк возвращение мальчика. Забылись и напасти, и дурные сны, и угрозы кетского шамана. Праздник закатили такой, какие бывали, разве что, в Новый год и на Первомай. А потом зажили. И, казалось, по-прежнему зажили-то, но вроде и иначе. И больше ничего совсем уж плохого в тот год не случилось.
Долг за помощь мертвецу выплатили сполна. Оказалось, не так и велик тот долг, всего-то новая меховая одежда — беличий халат, вышитые бисером штаны, да бахари, привычная ему обувка. А ничего другого-то он и не хотел. Ходил к нам в снах, руки тянул, посмотрите, мол, совсем обносился, в таких лохмотьях и перед зверями в лесу показаться-то стыдно. А мы, глупые, с испугу и не разобрались, к страшным бедствиям готовились. Одно слово — люди.

Не пишешь каких-то пять месяцев, и вот тебе уже начинает казаться, что ты никогда не сможешь выдавить из себя ни строчки. Да я бы и не пыталась, если нашелся бы кто-то, кто захотел бы рассказать эти истории вместо меня. Живешь свою жизнь, наполненную пустяшными событиями, радостями и огорчениями, живешь, ходишь на работу, на выставки, концерты, в магазин за хлебом, на балкон покурить. Все как у всех, обычная, ничем не примечательная жизнь. Но стоит лишь привыкнуть, и реальность вдруг начинает рябить, бледнеет, выцветает, и из-за полупрозрачной завесы выморочного «сегодня» встаёт она. Тайга. Место, которому я принадлежу по сей день.

В Москве пасмурно. Вереница башен, плоских, будто вырезанных из серого картона, подпирает антрацитовый небосвод. Город сверкает, омытый тремя месяцами дождей… А в Мурюке зима давно уже вступила в свои права. Засыпала тайные звериные тропы и подходы к мертвым полуразрушенным баракам. Надёжно укрыла, упрятала мишкины берлоги и незамерзающие бездонные болота. Затянула льдом Китат, замела его змеиный след между ощетинившихся елями сопок. Убавила громкость. Разогнала меховых по тёплым пещерам, выпустила на волю бродячие души, слежавшиеся и скукожившиеся на печи за долгое лето. Вдохнула прелого лесного воздуха, остудила, да и выдохнула назад, расписывая тайгу тонким белым узором, скрывая последние следы пребывания человека в этом диком краю.

Но жизнь здесь еще есть. За седловиной Медвежьей сопки, туда мы еще не забредали, над ручьём Рябиновым, долго текущим вдоль берега Китата, а потом сворачивающим в непролазные неизведанные дебри, лепится к каменному отрогу хибара. В единственном закопчённом окне её можно разглядеть неверный пляшущий огонек старинной керосинки.

Кто здесь живёт? Человек или дух? Может, тени из страшного прошлого посёлка возвращаются, чтобы сыграть с наблюдателем в свои странные игры? Но из наблюдателей в тайге лишь зимние зайцы да редкие волки. Может, пичужка какая присядет на ветку и замрет на время словно в задумчивости, а потом летит дальше по своим птичьим делам. Некому здесь наблюдать, не с кем играть.

Скрипнет дверь и покажется тулуп, ушанка. Точно. Живой человек. Пошел, вон, к дровне. Печь будет топить. Затопит, присядет к огню, приоткрыв старинную чугунную дверцу с клеймом (мастера ли? фабрики?), и застынет так, глядя на прыгающие по коре поленьев желтые шустрые язычки. Эта история не о Мурюке и его странных событиях. Это чужая история, принесенная с Большой Земли. А впрочем, не из таких ли историй мы сложили когда-то свою? Потрескивают дрова, одиноким зверем воет в тайге ветер, а мужчина все так же пристально всматривается в огонь. Что ему видится? Маленькая девочка в зелёном платье, качели, взлетающие к самому небу, громкий смех и пронзительное «Уиии! Матли, папа, я высе сиени»? Серые глаза, всегда любящие, всегда невозмутимые, полные прохладного покоя, как тенистый дачный пруд посреди июльской жары, а сейчас тёмные, чужие, страшные? Лай соседского пса, далёкий смех, нега подмосковного вечера, разорванная в клочья визгом тормозов? Слова, слова, слова, в них нет никакого смысла, дорога, люди, маленькая глубокая дыра в земле, что все это значит, что это вообще может значить? Чужая история. Плохая. Да и человек этот чужой здесь. Собственные видения не дают ему разглядеть этот мир.

А я вижу. Не хочу, но пристально вглядываюсь в окутанные снежным саваном кости моего посёлка, пытаясь различить очертания стертых с карты улиц. Где-то за Медвежьей раздаётся одинокий ружейный выстрел. Нет здесь жизни, уже нет.

Докуриваю, с последней затяжкой вбирая в себя новую историю, с дымом выпускаю её наружу, и реальность крепнет, наливается звуком электрички за домами и тёплым светом московских окон. Истаивает тайга, уходит на задний план бытия. До следующего раза, до новой сигареты, до другой истории.

Представьте себе уединенное место, отгороженное от шума цивилизации непролазной таёжной чащей, десятками километров болот, быстрыми прозрачными реками и острыми вершинами рыжих сопок. Пусть в этом месте не действуют правила, которыми держится остальной мир — аномальная зона. Как в любой, уважающей себя аномальной зоне, время здесь течет иначе, гораздо медленнее, чем в других местах. Среднегодовая температура выше, чем в соседних районах. Живность и растительность нетипичная для этих широт. Посреди черных дремучих сосновых боров тут и там разбросаны веселые светлые берёзовые рощи, низко клонится ольшаник к текучей воде, в тайге цветут орхидеи и пионы, на изумрудных альпийских лугах гроздьями самоцветов разбросаны небывалой красоты луговые цветы, над которыми радужными облачками парят бабочки и стрекозы. Стрекозы тут гигантские, больше ладони. Здесь всему свойственен гигантизм: папоротник и лопух вырастают размером с дом, ветви черемухи гнутся под тяжестью кистей, сравнимых с гроздью винограда, смородина с вишню, а малина… Такой малины вы отродясь не встречали! Что не идёт в рост, отличается количеством. Например, грибы или орехи. Вот вы как за грибами ходите? На пол дня, а то и на весь? А здесь стоит выйти к опушке на пять минут — и тащи домой полные кузова. Рай небесный, а не место, если бы не морозы -40, медведи, да лагерь по соседству, живи-не хочу. Ну, что, представили? Тогда, добро пожаловать в Мурюк.

Было у нас в Мурюке по ранней осени забавное мероприятие. Можно сказать, местная традиция. Всем поселком, за исключением ссыльных и сильно занятых, ходили мы за опятами.

Как растут опята в остальной России, я не знаю, а у нас они росли так. Нужно было найти место старой вырубки с пнями повыше, да непременно, чтобы поблизости болотце было. И место должно быть достаточно старым, чтобы кора и верхушки пней успели истлеть до трухи. Если год был не совсем уж засушливым, то в августе можно было отправляться на тихую охоту.

Собирались огромной толпой и шли на сторону хутора — там и тайга светлее, и место выше, болота встречаются, но непроходимой трясины нет. Если знать места, где ямы с зыбучим песком скрываются, то совсем почти безопасный поход выходит. Впереди всех вышагивал Баян Баяныч со своим инструментом. По пути наигрывал веселые марши, а привале затягивал старинную казачью. Грибов он не собирал, его миссией было сидеть на полянке, выбранной лагерем, поддерживать огонь в костре, да играть как можно громче. Музыкальное сопровождение убивало двух зайцев сразу: отпугивало хищников и не позволяло заблудиться грибникам, те просто шли на звук сколь бравурной, столь и фальшивой мелодии.

На личности Баян Баяныча стоит задержаться подольше, во-первых, с него и началась эта жуткая история, во-вторых личность эта была размаха эпического. Вопреки своему прозвищу, баяна Баян Баяныч не имел, а имел он расстроенный трофейный немецкий аккордеон. Сама я никогда не отличала один инструмент от другого, вы, конечно, можете рассказать мне о разнице, но я сразу выброшу это из памяти, не так уж, видимо, мне эта информация и нужна. Да и название-то я запомнила лишь из почти анекдотических диалогов, которые велись повсеместно:

— Баяныч, хватай свой баян и чеши в клуб. Председательша кличет.

— Не боян, а аккордеон! — кипятился Баяныч, — Стыдно, юноша, не понимать разницу. Трофейный немецкий аккордеон марки Хохньер! — он так и произносил «ХохнЬЕр», странно выделяя «е» и смягчая «н».

Баян Баяныч, человек и аккордеон, человек-мем, как сказали бы сейчас, был интеллигентом и пропоицей. Когда-то давно он преподавал в мурюкской школе математику, пока однажды во время контрольной, раскачиваясь на стуле в сильном подпитии, не упал прямиком в печку. Дело было ещё в старой школе. Дрова почти прогорели, и серьезных повреждений старый учитель не получил, написал заявление по собственному желанию и ненадолго был переименован в Копчёного. История эта быстро забылась, и Баяну вернули его исконное имя. К описываемому времени, он совмещал должности учителя пения, руководителя кружков самодеятельности школы, поселкового клуба и колонии, играл на свадьбах, похоронах и, в целом, был одним из ключевых фигур мурюкского быта, как обладатель единственного на весь поселок музыкального инструмента. Сыграть мог всё: от Чайковского до Мендельсона, от гимна СССР до Мурки, и все одинаково самозабвенно и фальшиво. Но и мы были слушателями неискушенными и непривередливыми, да и из альтернативы в Мурюке был один катушечный магнитофон для дискотек, несколько граммофонов и два проигрывателя. Музыку мы любили, поэтому всячески оберегали нашего Баяна Баяныча от житейских невзгод в виде похмелья и питания всухомятку (старик был убежденным холостяком).

Вот на одном из таких грибных привалов и поведал нам, боготворящим любую музыку, Баян Баяныч свою страшную тайну. «Хохнер», как выяснилось, был не единственным инструментом в поселке. В старом, Тихом, как его прозывали, заброшенном доме Бланков хранился аж целый клавесин! Что такое «клавесин» мы, дети из таежной глуши, представляли смутно. Вроде, читали о чем-то таком. В нашем представлении клавесин был наподобие белоснежного тонкого пианино с волшебным звучанием. Вот бы нам такой в клуб — заживём! А играть на нем будет, конечно, Марта, приезжая девочка-златовласка из семьи ссыльных лютеран. Почему мы так решили, не знаю. В наших чистых и незамутненных умах лютеране только тем и занимались, что игрой на клавесинах и пением гимнов на каркающем языке. Красиво выходило.

Вопрос был только один: как нам достать чудный инструмент? В дом Бланков ходу не было, он был давно заколочен, и на походах в ту сторону лежал строжайший запрет. С другой стороны, запреты, той или иной степени суровости, лежали на всём, и, соблюдай мы их, сидели бы по домам и вовсе без дела. Но Тихий дом был особым случаем. Дурная слава была у этого дома.

Когда именно чета стариков Бланков появилась в Мурюке, и что привело их сюда, не помнил никто, даже старый Игнат. Вроде, сын у них сгинул здесь, на золотодобыче, и не имея родственников, решили Бланки провести последние дни рядом с могилой единственного ребенка. Может и так, только распродав все имущество в Ленинграде, приехали они в поселок на большом КамАЗе, груженым невиданными вещами: книгами, полированными этажерками, фарфоровыми чашками, креслами-качалками, часами с боем. И дом себе отстроили странный и небывалый по местным меркам. Начать хотя бы с того, что до бланковского дома все избы в Мурюке были одноэтажными, даже жилых чердаков не было. Как, скажите, этот чердак топить, да и зачем он нужен? Дома у нас строили из крепких бревен, высокие, с узкими оконцами-бойницами и широкой, закрытой, холодной верандой. Крыши крыли толем или щепой, потолки красили маслом, а стены и печь белили известкой, и никаких других отделок не применяли. С внешней же стороны бревна не обрабатывали вовсе. А Бланки задумали строить что-то похожее на усадьбу из книжки про помещичье дореволюционное житье. Местные только головой качали, хотя сруб поставить помогали всем миром, как и принято в наших краях. Над длинной, растянутой в обе стороны, избой высился мезонин с крышей домиком. К мезонину лепился широкий балкон (это в Сибири-то) на столбах-опорах. Дом старик Бланк, мастер на все руки ( хоть и профессор, и книжек умных уйму написал), сам обшил дощечками в елочку и выкрасил голубой краской, за которой специально ездил в Кемерово. А поверху пустил резные узоры из вееров и звездочек. Изнутри тоже начудили. Печь выложили узорчатым изразцом, а доски дома отполировали и покрыли прозрачным лаком. У высокого крыльца, Елена Павловна Бланк разбила цветник, принеся из тайги разных клубней и луковиц. Вышло красиво, но уж больно диковинно. Стоял дом Бланков последним в ряду, на отшибе, у самой опушки.

Милые добродушные старики с удовольствием общались с местными, ходили в гости и охотно приглашали к себе. Мнение о них в поселке осталось самое положительное. Однажды утром их обоих нашли в гостиной (как они называли переднюю в избе), с перерезанным горлом. Елену Павловну у печи с изразцами, а Савву Ивановича в кресле-качалке, с газетой на, укутанных пледом, коленях. Светлые сосновые доски пола заливала успевшая уже свернуться лужа крови. Убийцу не сыскали, чужаки в поселок не забредали, а среди своих не было никого, желавшего зла пожилой паре. Бланков похоронили, а окна и двери дома заколотили, оставив в неприкосновенности клавесин, изразцы и прочие чудеса. Даже полы от крови отскабливать не стали. Случилось все это десятка два лет назад. С тех пор дом стоял покинутым и заброшенным. Тихим. Ворота давно вросли в землю, двор выше пояса зарос луговой травой, даже следа от дорожки не осталось, а из травы торчал белый скелет поваленной грозой лиственницы. Вот в такой дом мы и собрались залезть, как только сумерки укроют улицы Мурюка.

Зашли со стороны леса. Перемахнули через полуповаленный невысокий забор и, пригибаясь, двинулись в сторону покосившегося, но ещё крепкого дома. На этот раз, подстраховавшись, взяли с собой фонарь, который Ванька Шварц одолжил у отца, не поставив того, конечно, в известность. На дело шла вся хуторская ватага, все девять человек, пусть шумно, но клавесин тащить сподручнее, да и не так боязно. Страшно, конечно, было, хоть мы по привычке скрывали страх за бравадой. Опыт лет, проведенных в Мурюке, подсказывал: дыма без огня в этих краях не бывает, и если взрослые сторонятся Тихого дома, значит есть этому веские обстоятельства, хотя ни я сама, ни мои товарищи ничего странного про этот дом никогда не слышали.

Отодрать доски, которыми были забиты дверь и окна, не представлялось возможным — заколачивали на совесть, а инструмент мы прихватить забыли. Оставались два небольших окошка и застекленная дверь мезонина, выходящие на балкон с обвалившимися перилами. Облупившиеся голубые доски, которыми Бланк когда-то с любовью обшивал свой дом, местами потрескались и выпали, образовав подобие лестницы, по которой нам, выросшим на вольном выпасе маленьким маугли, взобраться наверх не составило никакого труда. Балкон трещал и проседал под двумя десятками детских ног, но выдержал, а вдавить внутрь стекло, едва держащееся в рассохшейся раме, стало вообще делом плевым.

Необходимости включать фонарь не было. Свет луны проникал сквозь небольшие окна, оставляя на пыльном полу жёлтые квадраты, хорошо освещал маленькую комнату. Посреди комнаты на невысоком столе с резными ножками стояла домовина прикрытая крышкой. В любом другом месте вид гроба в пустом доме мог бы до чертиков напугать и обратить в паническое бегство ребят и постарше, и покрепче нас, но мы жили в Мурюке, а в Мурюке, и это всем известно, на каждом чердаке лежит, дожидаясь случая, парочка новых сосновых гробов, вкусно пахнущих смолой и лесопилкой. В гробах этих нет никакой тайны или угрозы, их вид привычен каждому, ведь смерть в поселке является непременной спутницей жизни, неприятной, но неизбежной и внезапной. Местные дети играют в казаки-разбойники и прятки меж этих деревянных ящиков, а иногда прячутся в них и, бывает, даже засыпают. Нет, вид гроба ничуть нас не встревожил, и обойдя преграду мы вышли на узкую темную лестницу ведущую вниз.

Спускались гуськом, как позволяла ширина лестницы. Первые, а я шла третьей, уже достигли нижнего этажа, когда наверху послышался стук упавшей крышки и последовавший за этим крик Таньки и Гульмиры, спускавшихся последними. Орали они дурниной. На лестнице тут же возникла свалка, верхние напирали на стоящих ниже, те на предыдущих, в итоге, я шлёпнулась на пол, уворачиваясь от ног, норовящих меня растоптать. Кричали уже все. Ванька судорожно пытался нащупать, никак не желавшую находиться, кнопку фонарика. Наконец, луч света рассек пыльный бархатный мрак и осветил верхние ступеньки шаткой лестницы. На площадке, у двери, ведущей в мезонин, стоял иссохший мертвец в обрывках истлевшей зековской формы. Стоял он, поддергивая отвисшей нижней челюстью, и слепо поводил перед собой растопыренными ладонями, с которых давно слезла вся плоть, оставив обнаженные серые косточки. Видеть он не мог, глаза его давно вытекли, и на их месте зияли чернотой два глубоких провала, но нас он чуял, точно чуял.

Мы заметались по темным комнатам. Натыкались на мебель и друг на друга, ударялись, падая, пытаясь не кричать, и все равно крича во всю глотку. Десять маленьких детишек, запертых в заброшенном доме на отшибе наедине со страшным мертвецом. Выхода не было. Дом, состоящий из множества комнат и клетушек был одновременно темным лабиринтом, тюрьмой и могилой. Мы метались по этому лабиринту и, даже сквозь отчаянные крики, слышали как хрипло стонут ступени под медленной поступью мертвеца.

Спас нас Петька Глухов, мой одноклассник и внук единственной в Мурюке ведьмы, по совместительству. Он всегда был здравомыслящим не по возрасту, хотя учиться это ему никак не помогало. И сидеть бы Петьке в каждом классе по два года, если бы учителя не боялись прогневать его бабушку. Забрав фонарь из рук растерянного Ваньки, Петя начал искать топор или что-то, чем можно топор заменить. Не раз слыхав, как бабка рассказывает историю смерти Бланков вновьприбывшим, он накрепко запомнил, что дом заколотили со всем имуществом, не вынеся ничего из вещей стариков. Если есть печь, то были и дрова. А если были дрова, то было что-то, чем эти дрова кололи. В нормальных избах-то сараюшки есть, на худой конец, сени, а у Бланков на дворе ничего похожего не наблюдалось, значит, где ещё быть топору, как не в доме? Ведь должны же быть здесь и нормальные, обычные вещи, не все ж клавесины и гробы с покойниками? Так рассуждал Петька и оказался прав. Лежалый мертвец преодолел примерно половину лестницы, когда топор сыскался под столом в небольшом помещении, бывшем, судя по всему, кухней. Размахнувшись, Петька ударил по раме. Брызнули осколки, жалобно тренькнуло внутри комода, о который ударился, отступив, Сашка-киргиз. Звук был мелодичный и долго разносился аккомпанементом к шагам покойника на лестнице. Посветив на поющую мебель, мы признали в ней тот самый клавесин. Так себе инструмент, я вам скажу, ничего общего с нашей белоснежной мечтой. А Петька уже рубил основательно подгнившие доски.

Повыпрыгивав из окошка, мы с ребятами отбежали к забору. Дураков, желающих заглянуть в дом и посмотреть, как далеко успел доковылять мертвец, не было. Дёрнув за майку, я остановила Гульмиру, собиравшуюся уже перелезть через ограду. Так у нас, в Мурюке, дела не делались. Мы проблему создали, нам и решать, а бежать за взрослыми всегда успеется. Переглянувшись, разом кивнули, согласившись, поняв друг друга без слов.

Стоял сухой поздний август. Полыхнуло так, что огонь заметили даже на Низах, в другой стороне поселка. Убежать, не убедившись, что мертвец сгорел вместе с домом, мы не могли. Были пойманы, держали ответ и понесли достойное наказание — задницы болели ещё недели две. Клавесин сгорел вместе со всем содержимым Тихого дома, но сожалений это не вызвало, ведь как оказалось, не все лютеране умеют на нем играть, Марта, вот, не умела. Но у нас оставался Баян Баяныч с трофейным хохнером, а, значит, если бы пришлось помирать, то сделали б мы это с музыкой. Вдохновенной и совсем чуточку фальшивой.