Серия «Триософия»

Действующие лица, как и указано выше:

— Веня (алкоголик и философ с блокнотом, где вместо записей — пятна коньяка).

— Витя (мистик в чёрных очках, пьёт только белый чай ).

— Саша (бывший профессор, ныне бармен. Рассуждает, в основном, о метафизике).

Сцена: Бар, наполовину полон или полупуст, в зависимости от настроения. На стене — плакат с Киану Ривзом с подписью «Неомарксист». За стойкой — карта звёздного неба, где Луна помечена как «Зона 51-bis».

Веня (поднимает бутылку, смотрит на свет сквозь неё, как будто это магический кристалл):
— Маркс, понимаешь, оказался прав. Не во всём, конечно, но в одном из своих самых скандальных прогнозов — точно. Капитализм сотрясается кризисами, Витя, он как эта бутылка: чем больше трясти, тем больше пузырьков, а наверху — пена. И знаешь, что самое обидное? Мы все — эти пузырьки. Одни лопаются сразу, другие держатся дольше, но итог один: абсолютное обнищание. Не относительное, а абсолютное.

Витя:
— Веня, ты не лопаешься, потому что веришь в свою исключительность. А капитализм, он ведь не просто обнищание, он — страх. Страх перед упущенными возможностями. Ты сидишь здесь, пьёшь своё пиво, а где-то там, за окном, кто-то уже купил твою мечту. И ты знаешь это, поэтому пьёшь ещё больше.

Саша (за барной стойкой, полируя бокал)
— Капитализм — это не просто страх или обнищание. Это система, которая питается жадностью и завистью. Вот смотри: я тут стою, наливаю вам напитки, а вы мне платите, так и крутитесь в орбите бара под его притяжением.
Капитализм – это ранний космос. Про космическую инфляцию слышали? Только представьте: быстрое бесконечное расширение, где каждая звезда — это фирма или корпорация, от размера зависит, а планеты — это мы. Мы вращаемся вокруг них, притягиваемся их гравитацией. И знаете, что самое страшное? Мы сами создали эти звёзды. Мы сами стали их спутниками...

(Саша ставит бокал на стойку, жестикулируя, как лектор-энтузиаст)
— Мы создали эти звёзды, потому что капитализм — это вселенная, где правила пишутся на бегу. Представьте: сначала все просто обменивались яблоками за горшки. Потом кому-то пришло в голову, что горшок можно украсить узором — и вот уже у вас "стартап эпохи неолита". Но система-то растет, как вселенная после Большого взрыва: чем больше ресурсов, тем сильнее искривление пространства. И тут включается закон гравитации жадности: если собрать достаточно "хочу" и "могу", образуется такая звезда под названием "корпорация". Она притягивает капиталы, таланты и даже наши мечты — "хочу работать в крутой компании с бесплатным кофе!".

(берёт тряпку, драматично вытирает стойку)
— А всё почему? Потому что капитализм — это игра в джинна, который исполняет желания, но забывает уточнить цену. Хочешь удобств — создай Amazon, мечтаешь об общении — вот тебе Meta. Мы, как наивные волшебники, лепим звёзды из праха рыночного спроса, а потом удивляемся, почему они требуют жертв в виде подписок, ипотек и вечных уведомлений.

(подмигивает, наливая виски)
— Но шутки в сторону: звёзды горят, потому что мы всё ещё верим, что они могут светить для нас. Хотя порой кажется, что мы просто планеты, которые забыли: чтобы улететь с орбиты, нужно стать ракетами. Или хотя бы метеоритами — непредсказуемыми, горячими и готовыми упасть кому-нибудь на голову. Но кто ж рискнёт? Ведь в баре всё ещё наливают...

(звон бокалов)
— Так что — за нашу вселенскую глупость? Или за попытку её превзойти? (смеётся) В конце концов, даже чёрные дыры когда-нибудь испаряются. Может, и наши корпорации — просто временный сбой в матрице. Главное — не забыть, где заправка для ракет.

Веня (с усмешкой):
— Саша, мне всё это кажется слишком надуманным. Но ты прав: капитализм — это космос, в смысле пустоты, отчуждения и духовного вакуума. А ещё можно в ловушку кредита угодить, а
кредит — это как черная дыра: ты берешь в долг у времени, а отдаешь в вечность. Проценты — это горизонт событий, за которым твои деньги исчезают в антибытии, и ты остаешься в этой ловушке, где каждая минута жизни растягивается, как пространство-время у сингулярности. И чем ближе к сроку платежа, тем сильнее гравитация долга, пока ты не превращаешься в финансовую пыль, не излучающую ни кванта света.

Витя (пьёт чай и как всегда вспоминая о чём-то буддистко-индуистком, задумчиво):
— Да в капитализме карма — это кредитная история. И ты, уже давно в кармическом чёрном списке.
Вот ты, Веня, ты говоришь о ловушке, а настоящая ловушка — это интернет. Вот он, новый технологический тоталитаризм. Нас больше не спрашивают, согласны мы или нет. Нас просто обрабатывают. Как чайный лист.
Вот и Маркузе, старый хитрец, кричал:
«Свобода — это не выбор между колбасой и тофу! Это бегство от самого меню!» Но куда бежать? В социализм? Да там те же повара, только в фартуках с серпом и молотом. Современный технологический тоталитаризм, контролируемый посредством интернета — он как водка: не важно, в какой бутылке — «Свобода» или «Равенство» — похмелье одно bruh!

Саша (подходит к столу с подносом, ставит перед ними два новых стакана, хитро улыбаясь):
— Вы знаете, что самое интересное? Капитализм — это не просто система. Корпорации-монополисты стали новыми империями. Государства — это просто их слуги. Империализм, понимаете ли, — это не про политику и страны. Это про монополии. Государства – это официанты, подающие на блюде корпоративные интересы… хе-хе

Веня (не обращая внимания на Сашины кривляния, поднимает бутылку):
— Ну, если мы все — пузырьки в этой бутылке, то давайте выпьем за то, чтобы хоть один из нас добрался до верха.

Витя (с ухмылкой высокостатусного пузырька):
— Веня, ты как всегда пытаешься смешить. Но знаешь, что самое грустное? Что это пожелание почти неосуществимо.

Саша (возвращается за барную стойку, смотрит на них с улыбкой):
— Ну что ж, если это система, то давайте сделаем её красивой. Мою следующую чашку кофе — за ваш счёт.

Все смеются. Где-то вдалеке воет собака — или алгоритм?

21 февраля, 12:20

Сцена: Бар полупуст, ну или наполовину полон, кому как нравится. На стене — плакат с Гагариным с подписью «Он был первым, даже если последним». За стойкой — карта звёздного неба, где Луна помечена как «Зона 51-bis».

Веня (поднимает стакан, смотрит сквозь него на свет):
— Вот, понимаешь, Витя, жизнь — это как этот стакан. Сначала кажется, что он полон. Потом понимаешь, что он пуст. А потом оказывается, что он вообще не твой. И ты даже не знаешь, кто его мыл.

Витя (снимает черные очки, протирает их салфеткой):
— Веня, ты говоришь о пустоте, но не видишь её сути. Пустота — это не отсутствие, а потенциал. Как ноль в математике. Он ничего не значит, но без него невозможны отрицательные числа. Или, скажем, бесконечность...

Саша (подходит к столу, ставит перед ними две новые порции):
— Ну, вы тут пиз... философствуете, а я вам скажу: космос — это как бар. Ты стоишь за стойкой, а перед тобой — бесконечное количество вариантов. Но все они сводятся к одному: либо ты пьешь, либо тебя пьют.

Веня (саркастически):
— Ты только что объяснил мне, почему я всегда выбираю первый вариант.

Витя (пьет чай, задумчиво):
— Но ведь и чай, и водка — это просто иллюзия выбора. В конечном итоге, всё — это жидкость. Жидкость, которая течет через нас, как время. Или как сознание.

Веня (смотрит на свой стакан):
— Ну, если я — это жидкость, то я уже давно испарился. Остался только осадок.

Саша:
— Осадок — это и есть суть, Веня. Вспомни: алхимики искали философский камень, а нашли дистилляцию. Всё, что имеет значение, — это то, что остается после того, как всё остальное ушло.

Витя (кивает):
— Истина. Но истина — это не то, что можно найти. Это то, что можно только потерять. Как детство. Или трезвость. Или совесть

Веня (поднимает стакан):
— За потерю трезвости! И за то, что мы всё ещё можем говорить об этом.

Саша (поднимает свою чашку кофе):
— За космос. И за то, что он терпит наше существование.

Витя (поднимает чашку чая):
— За пустоту. И за то, что она всегда с нами.

Они чокаются. Веня проливает половину стакана на стол, Саша вздыхает и идет за тряпкой, а Витя смотрит в окно, где за стеклом медленно падает снег.

Веня (смотрит на пролитое):
— Вот, видишь, Витя? Даже пустота иногда проливается.

Витя (улыбается):
— И это тоже часть пути.

Саша возвращается, вытирает стол, и они снова погружаются в свои мысли, как в бесконечный океан, где каждый волен плыть в свою сторону, но все они остаются на одном и том же берегу

Сцена: бар, наполовину полон или полупуст, в зависимости от настроения. На стене — плакат с Нилом Армстронгом с подписью «Он был первым, даже если не был». За стойкой — карта звёздного неба, где Луна помечена как «Зона 51-bis».

Действующие лица:

— Веня (алкоголик-философ с блокнотом, где вместо записей — пятна коньяка. Говорит, смешивая цитаты из Библии с анекдотами про луноходы).

— Витя (мистик в чёрных очках, пьёт белый чай «Серебряные иглы», утверждая, что это «экстракт лунной пыли». Верит, что реальность — матрица, а Луна — её глюк).

— Саша (бывший профессор, ныне бармен. Рассуждает о метафизике космоса, поправляя очки и протирая бокал с надписью «СССР»).


Веня (стучит пустой рюмкой о стойку, обращаясь к Саше):

— Наливай, Саша, последнюю... Нет, не «последнюю» — предпоследнюю! Как тот американец, что шагнул в вечность, да так и завис между «было» и «не было». Говорят, след его подошвы на Луне — фейк, отлитый в Голливуде из сплава лжи и патриотизма. А наш луноход? Да он и сейчас там, Саш, в кратере копается, как Чичиков в «Мёртвых душах»! Только души-то лунные — они ж эфемерные, как пары спирта...

Витя (с усмешкой, вращая в руках «лунный камень» — кусок сахара):

— Веня, ты как всегда путаешь слои. Голливуд — это всего лишь нижний уровень симуляции. Настоящая Луна — в шестом измерении, где Базз Олдрин медитирует с далай-ламой, а Армстронг торгует снами о величии. Русские? Они прорвались за орбиту матрицы, но забыли пароль и теперь не могут вернуться обратно. Потому луноход и молчит — ждёт, когда какой-нибудь Сергей Шнуров споёт ему код доступа...

Саша (вздыхает, ставит перед Веней графин с надписью «Ракетное топливо-1969»):

— Ребята, вы оба правы, как всегда. Луна — это зеркало, где отражается не космос и Земля, а наша жажда мифа. Американцы залили её в бетон своих амбиций, мы — в сталь сомнений. Высокое и низкое — амбивалентное целое, как у Ерофеева. Вот и луноход наш — он и артефакт, и пародия. Как трактат об икоте, облачённый в латынь языком Цицерона...

Веня (перебивает, размахивая огрызком карандаша):

— Пародия? Да мы, Саш, все пародии! Взять хоть мой вчерашний диалог с ангелом-хранителем... Спрашивает он: «Веничка, ты веришь, что люди были на Луне?». А я ему: «Верю, как в то, что водка кончается!». Ангел икает — вот тебе и доказательство...

Витя (достаёт из кармана чёрный куб с мигающим светодиодом):

— А я провёл ритуал. Спросил у ChatGPT: «Были ли американцы на Луне?». Он ответил: «Данные противоречивы, но ваша вера формирует реальность». Значит, если мы все хором закричим «Были!», Голливуд оживёт, а луноход запоёт «Земля в иллюминаторе»...

Саша (наливает себе «метафизический коктейль» из абсента и святой воды):

— Вы оба забываете главное: Луна — это не место, а состояние. Русские её достигли, когда Гагарин улыбнулся сквозь страх. Американцы — когда Армстронг запнулся о собственный пафос. А истина... (пауза, смотрит на потолок, где висит макет спутника) — она в том, что спор наш вечен, как икота Вселенной.

Веня (поднимает рюмку):

— Тогда выпьем за икоту! За ту, что свела нас в этом баре — последнем форпосте разума перед бездной...

Витя (приподнимает чашку):

— И за матрицу, которая когда-нибудь даст нам правильный ответ.

Саша (чокается с ними):

— И за Луну, которая, как и Бог, молчит — потому что всё уже сказала.