27 января 1944 года красноармейцы полностью сняли блокаду Ленинграда. В День снятия блокады «Оренбург Медиа» публикует воспоминания жителей Оренбургской области, переживших блокаду.
Тамара Петровна Старцева была эвакуирована в Курманаевский район Чкаловской области из блокадного Ленинграда вместе со своей семьей. Ее мама — уроженка Оренбуржья, отец — ленинградец. В начале войны семья проживала в самом центре Ленинграда, около госпиталя, куда каждый день прибывали раненые.
Путь по Дороге жизни
Дом наш загорелся. На одну сторону разрывная бомба упала, близко к нашей квартире. Мне осколок стекла попал в правый глаз. А на другую сторону упала бомба зажигательная, дом загорелся. Все горело, благо, что мы были на первом этаже, мама нас вынесла. У меня до сих пор правый глаз не видит. На улице мы выкопали окоп, подушками затыкали входы, когда начиналась бомбежка. Рядом стояли зенитчики, вспоминали своих детей, брали нас на руки, делились кусочками хлеба, которого им не хватало самим, — вспоминала женщина в 2005 году.
Семью Тамары Петровны Старцевой эвакуировали по Дороге жизни — по льду Ладожского озера.
Помню, как на машине ехали, 80 километров по льду. Немцы бомбили, истощенные люди не могли выбраться из машин и уходили с ними под лед. Когда выехали на берег, водитель остановился и убедился, что все живы. Поехали на вокзал, брат был истощавший, не ходил, его на санях везли. А я ходила, мама вела нас. На вокзал пришли, там все было забито людьми. И мы на железной дороге на рельсах остановились и ждали, мама пошла паёк получать, пшенный суп давали. И вдруг она с этим супом идет и видит, что паровоз едет по той же ветке, где мы сидим, не видим ничего, не слышим, не в состоянии даже с рельсов сойти. Мама прибежала, откинула суп, в одну сторону меня швырнула, тетю с братом в другую сторону, и мимо пронесся паровоз и захватил наш мешок, вся одежда там была, и ни одной вещи не осталось целой. В Бузулуке нас встречали родственники, посадили за стол, дали хлеб, и я все крошечки себе в карман собирала. Все сидели и плакали, — рассказывала Тамара Петровна.
Думали лишь о том, как бы выжить
Оренбурженке Людмиле Николаевне Малиной было 11 лет, когда началась блокада города на Неве. Девочка жила с родителями, братом и сестрой в квартире небольшого трехэтажного дома на улице Тамбовской в Ленинграде.
– Сначала мы до конца не понимали, что это значит – война, но когда папу призвали на фронт, а маму послали рыть окопы, детство закончилось. Летом ночью было слышно, как по улице идут войска. Громкий топот их ног я никогда не забуду, – вспоминает Людмила Николаевна.
Самыми страшными испытаниями для маленькой Люды стали голод и холод. Главной ценностью в те годы была краюшка хлеба весом 125 граммов, которую она получала раз в день.
– Кроме этого хлеба мы больше не ели ничего, поэтому не знали в те годы, как это — наесться досыта. Самым вкусным, что я ела за время блокады, был жмых размером с ладошку, который принесла как-то раз домой мама. О смерти мыслей не было. Думали лишь о том, как бы выжить, – рассказывает Людмила Малина.
В военные годы Людмила Малина потеряла отца, маму и брата. Семья решила не эвакуироваться, чтобы быть поближе к отцу, который обезвреживал неразорвавшиеся снаряды. Он умер от истощения. Брат погиб на фронте, мама сгорела во время пожара, успев до гибели устроить дочерей на работу в военно-восстановительное управление автоотряда Метростроя. Это помогло девочкам выжить: у рабочих паек был больше.
Как снимали блокаду
18 января 1943 года после ожесточенных боев красноармейцы взяли Шлиссельбург. На южном берегу Ладожского озера возник коридор шириной в 8–11 км. Сухопутная связь с Большой землей была наконец-то установлена. Блокаду удалось прорвать, но город оставался в осаде.
До полного снятия блокады 27 января 1944 года оставалось еще больше года – долгих 374 дня. Готовясь к решающему наступлению, командующий войсками Ленинградского фронта генерал армии Леонид Говоров скрытно перебросил через Финский залив на Ораниенбаумский плацдарм 2-ю ударную армию генерал-лейтенанта Ивана Федюнинского. Также в Ленинградско-Новгородской стратегической наступательной операции были задействованы войска Волховского фронта генерала армии Кирилла Мерецкова, войска 2-го Прибалтийского фронта генерал-лейтенанта Маркиана Попова, Краснознаменный Балтийский флот адмирала Василия Трибуца и партизаны.
14 января после начавшейся в 9 часов 35 минут продолжительной артиллерийской подготовки, в которой участвовала и артиллерия флота, вперед двинулись главные силы двух фронтов. Через пять дней боев войска 2-й ударной армии овладели Ропшей и встретились с передовыми частями наступавшей навстречу 42-й армией генерал-полковника Ивана Масленникова.
Противник дрогнул. 27 января блокада города на Неве, длившаяся 872 дня и ночи, была окончательно снята. Вечером этого долгожданного дня Ленинград салютовал 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий.
Сегодня 82-я годовщина со Дня снятия блокады Ленинграда! Эта часть нашей истории не только про смерть и потерю, эта история силы наших людей.
За время блокады умерло более 641 тысяч жителей (по другим данным, не менее 1 млн человек). Люди умирали даже во время эвакуации, когда казалось бы надежда близка. Но рядом со смертью всегда идет и жизнь. Во время блокады на свет появилось 95 тысяч детей.
Из-за постоянного недоедания у женщин плохо вырабатывалось молоко. Молоко собирали у всех родильниц, давали самым нуждающимся младенцам. В 1942 для грудных детей на базе педиатрического института и находившейся при нем молочно-пищевой станции, разработали 14 рецептов соевой смеси.
Отдельно восхищает и "тихий" подвиг работников Ботанического сада, зоопарка, библиотек и т.д. В такое время люди умудрялись спасать растения, животных, книги. Во время блокады были спасены 1572 кактуса, некоторые из них дожили до наших дней.
Также в ботсаде выращивали лекарственные растения. В больницах не хватало перевязочного материала. Специалисты нашли средство, которое обладает антибиотическими свойствами, благодаря мягкости хорошо впитывает влагу. Мох!
Еще на территории сада обустроили лазарет на 25 коек, куда помещали ослабевших от работы на фоне постоянного недоедания сотрудников. К маю 1942 года через этот восстановительный стационар прошли 250 человек с диагнозами «дистрофия» и «цинга».
В 1942 году Ботанический институт выпустил брошюру с перечнем съедобных растений,которые можно найти в городских парках и садах. И рецепты блюд из них – салат из одуванчиков, суп из крапивы. На выездных лекциях сотрудники читали лекции о съедобных и ядовитых растениях.
На фото Николай Курнаков— легенда Ботанического института. В годы блокады он спас от гибели коллекцию кактусов. Большую часть коллекции кактусов он перенес в собственную квартиру, где легче было поддерживать тепло. Несколько сотен кактусов заполонили все пространство.
Здесь они пережили самую суровую зиму 1941-1942 годов, Николай с женой Анастасией топили печку-буржуйку, осуществляли полив и лечение многих растений от обморожений. В числе прочих, была спасена и Царица ночи, цветущая всего одну ночь в году.
Царица Ночи
А что же про праздники, и были ли они? Конечно были. Для детей старались устроить хоть что-то веселое.
Так зимой 1941/1942 удалось организовать новогодние ёлки для детей. Настоящим чудом стало появление на столах мандаринов. Их привез водитель грузовика Максим Твердохлебов.
31 декабря 1941 лучшему шофёру Максиму Твердохлебу доверили важный груз – ящики с надписью «Детям героического Ленинграда». Половину дороги через Ладогу преодолел без препятствий. Но вдруг над Ладогой стали проноситься немецкие самолёты. Пулемётная очередь пробила снег впереди. Пришлось вилять, маневрировать. У машины не было лобового стекла, часть руля была отбита, а рука ранена. Когда Твердохлеб доехал до другого берега, его руки пришлось разжимать – так крепко держал он искореженный руль.
Театральная жизнь тоже продолжалась! Театр Музкомедии – единственный коллектив, который работал в Ленинграде все дни блокады. За годы блокады было осуществлено 15 премьер и возобновлений ранее поставленных спектаклей. Театр посетили 1 миллион 300 тысяч зрителей.
Один из примеров мужества артистов. Актер Александр Масленников, получив похоронную на третьего, последнего своего сына, в этот день «веселил» зрителей в героическом спектакле «Лесная быль».
Артисты умудрялись даже сдавать кровь на фронт. Так певица Надежда Вельтер однажды получила письмо от солдата :«Мне сделали переливание крови,теперь отправляюсь на фронт.Мне хотелось бы узнать – Вы ли та заслуженная артистка, которая так часто услаждает своим искусством бойцов? Как я был бы счастлив, если б знал, что во мне – целая бутылка Вашей крови».
Как забыть легендарное спасение бегемотихи Красавица в Ленинградском зоопарке. Животное пережило блокаду, благодаря хранительнице Евдокии Дашиной.
Для каши из опилок и жмыха, питья и купания бегемота Евдокия каждый день приносила на коромысле или привозила на санках 400 л воды из Невы. При обстрелах Красавица старалась уйти в воду, как в природе, но бассейн был сухим. Но животное все равно спускалось туда, ложилось на дно и стонало. Евдокия ложилась рядом с животным на дне бассейна....
Удивительная дружба!
И про книги не забывали. Культурная столица же! Во время блокады работала часть библиотек. Книги выдавали на дом, библиотекари ходили и организовывали передвижные отделы в заводских цехах, на фабриках, в школах и госпиталях. Люди приходили в читальные залы.
Томик Лермонтова, отправленный на фронт из блокадного Ленинграда.
Чуковский:"В осажденном Ленинграде удивительно много читали,классиков и поэтов, читали в землянках и дотах,читали на батареях и на вмерзших в лед кораблях:охапками брали книги у умирающих библиотекарей и в бесчисленных промерзших квартирах,лежа при свете коптилок, читали, читали"
Каждый год у меня слезы на глазах. Сама из Ленинграда, точнее из Петербурга. Для меня это важнейший день и для моей семьи. Читаю истории людей, какие они были сильные и плачу. Спасибо нашим предкам.
Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.
Сегодня, 27 января, день снятия блокады Ленинграда (1944).
04 июля 1975 года в приложения «Известий» - «Неделе» - той самой, которую основал Алексей Иванович Аджубей - (№ 046) вышел его художественный очерк «Встреча», о женщине пережившей блокаду Ленинграда.
Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю.
Старый дом глянет в сердце мое…
А. Блок.
Наконец-то, наконец-то решилась она в Ленинград.
К отцу.
Всю взрослую сознательную жизнь она словно набиралась сил для этой поездки — и вот теперь, решившись, сказала себе тихо и спокойно: «Ну, Марина Иванна, с богом…»
Она могла бы поехать поездом. Но не отважилась. Однажды, несколько лет назад, она вот так же вот, почувствовав уверенность и даже некоторую независимость от прошлого, отправилась в Ленинград. За окном мелькали перелески, поля, избы, люди. Она думала о необъятности мира, возникало детское желание сойти с поезда и побродить босиком по траве, хоть на несколько часов зайти в чужую деревенскую избу, хоть ненадолго прикоснуться к чужой сельской жизни. Возле маленькой станции с милым патриархальным названием Гряды поезд вдруг встал: впереди чинили путь. Марина вышла из вагона, гуляла возле небольшого пруда, заглянула в сельский магазин, где лежали вместе соленые огурцы, пирожные, электрические лампочки, творог, конверты, лавровый лист.
— Тебе чего, бабуля? — говорила продавщица маленькой сморщенной старушке. — Хлеб? Порежу, порежу. К вечеру уже не буду, зачерствеет за ночь, а сейчас — давай. Сдачу держи — полтинник, да гляди, за двадцать кому не отдай.
Марина с интересом смотрела, как бабуля, близоруко щурясь, упрятывала полтинник отдельно от другой мелочи.
Прямо возле вагона, у откоса, местный мальчишка продавал сирень.
Чужая неприхотливая жизнь, и этот лес вокруг, и поле успокоили Марину. Она сидела на сваленных возле пути бревнах, вдыхала запахи смолы, луговых трав — все запахи теплого июньского дня и думала, какое все-таки это удовольствие — просто жить: дышать, слышать, видеть.
Какой-то молоденький лейтенант поднес ей большой букет сирени, и она, кажется, впервые за дорогу, улыбнулась. Зазвучала музыка где-то неподалеку, так и не узнала она, что это — магнитофон, приемник? Услышала только:
Ямщик, не гони лошадей,
Мне некуда больше спешить…
Марина почувствовала, что ей не хватает воздуха, что сердце останавливается. Она неловко запрокинулась на правый бок, рассыпалась сирень. Потом, как сквозь завесу, угадывала, что возле нее хлопочут какие-то люди, и кто-то читает вслух ее адрес: Иваненко Марина Ивановна, Краснодар, улица Шаумяна, 144…
Ее отправили обратно, домой.
Она летела в Ленинград на самолете и старалась не думать о встрече. Как и тогда в поезде, ей снова захотелось выйти и выкупаться в облаках. Она думала о своей мебельной фабрике, вспоминала Кубу. Муж ее, энтомолог, работал там в Академии наук. Вспоминала их великолепный двадцатиэтажный отель с бассейном.
Но, однако, — Ленинград… Как прекрасно и счастливо жили они там до войны. Отец, мама, Олег — братишка, чуть постарше ее, и она, самая маленькая и избалованная. Перед войной отец работал главным инженером на картонажной фабрике. Кажется, на реке Пряжка. Интересно, жива ли та река, не поменяла ли имя свое? Надо будет и туда зайти. К ужину они всегда ждали отца. Каждый выкладывал дневные новости. Марина — детсадовские, брат — школьные, отец — рабочие, мама — домашние.
Отец прекрасно рисовал. И сейчас еще, когда Марина смотрит на портрет мамы, написанный отцом, она удивляется. Мама, бедная мама, давно, еще в блокаду, умершая (Марина даже не знает, где она похоронена), на этом портрете — живая, и, когда идешь мимо портрета, мамин взгляд скользит за Мариной, не оставляет ее.
Еще отец писал стихи — о луне, о Ленинграде, о любви, о дне рождения Марины. Обо всем, что случалось с ним на работе, на улице, дома. Стихи — средние, но то, что он прозу жизни переводил в поэзию, возвышало его. У него были сотни стихов, несколько тетрадей.
Главный отцовский талант был украшение праздников. Жили они в коммунальной квартире, шикарная была квартира, ленсоветовская. Огромный, бесконечный коридор, в котором они, дети, устраивали велосипедные гонки. Какие они устраивали гонки! И комната у них была сорок два метра, с длинным, до самой кухни, балконом. И вот в комнату эту сходилось иногда по праздникам до полсотни гостей. Сейчас разучились праздновать. Соберутся — и на всю мощь музыку. И все до одного слушают, или все танцуют. Если кто-то говорит или поет, то все внимание — ему одному.
У них каждый занимался чем хотел: кто-то играл в шахматы, в другом углу слушали музыку, кто-то с кем-то беседовал, кто-то вполголоса читал стихи.
Хаживали к ним знаменитые исполнительницы цыганских романсов Изабелла Юрьева и Кэто Джапаридзе.
И вот когда наступал «пик» празднества, гости просили: «Иван Иванович…» — и кивали на рояль. Отец усмехался добродушно. Хорошо ли он пел? Во всяком случае, не стеснялся знаменитостей. Они и сами просили: «Спойте, правда».
Отец садился за рояль, откидывал далеко назад и вполоборота к гостям голову — знак легкого небрежения к своему самодеятельному таланту, касался невесомо клавиш, пробегал, будто пролетал над ними.
Как грустно, пустынно кругом…
Голос лился тихий и необыкновенно чистый:
Тосклив, безотраден мой путь…
В голосе, а главное, в лице отца было странное сочетание мечтательности и озорства, как будто он сам себе невесело подмигивал и в то же время снисходительно относился к сентиментальным словам.
А прошлое кажется сном,
Томит наболевшую грудь!..
Приглушенный разноголосый хор в комнате подпевал:
Ямщик, не гони лошадей…
Праздников было много, разные. День именин Марины нарекли как день лент, и все дарили ей только ленты. Ленты, ленты, ленты. Вся комната в разноцветных лентах, заблудиться можно.
Особенно нравился Новый год. Отец с мамой заранее выведывали, что кому из гостей нравится, и покупали подарки. Вечером посреди яркой комнаты, зажмурив глаза, стояла она, Марина, а за ее спиной отец вынимал из мешка подарок:
— Это кому, Мариночка?
Она делала вид, что думает…
— Тете Лизе.
И не ошибалась.
— А это?
— Дяде Николаю.
Под шум, смех, веселье каждый получал именно то, что желал. И всем нравилось, что папа с дочкой так ловко все устраивали.
С елки брали конфеты, ели, а потом в фантики заворачивали хлеб и снова вешали на елку. Простенькая хитрость, но, если дети попадались на нее, тут же под смех взрослых бросали подделку в угол за рояль.
Марину, младшую в семье, баловали безумно. Особенно отец. Он покупал ей бутерброды, пирожные, она, бывало, капризничала и бросала лакомства все в тот же угол — за рояль…
— Прошу вас, приготовьте столик.
Марина очнулась, увидела возле себя бортпроводницу и в руках у нее на подносе мясо с рисом, что там еще — чай, пирожное и, кажется, сок.
Была в их квартире одна достопримечательность, о которой знали все соседи, весь дом, все знакомые, — огромный пушистый сибирский кот Бармалей. Глаза мягкие, добрые и — умница! Как только услышит четыре звонка, понимал — к ним, и легко, бесшумно бежал по коридору и усаживался у дверей: встречал. Ни разу не пропустил ни одного гостя. Ласковый кот был символом добра, согласия и уюта в доме.
Однажды он пропал. Его искали все долго, безуспешно. В семье никто не поднимал глаза друг на друга. Повесили объявление. Приходили многие, приносили котов. Не то. Один раз принесли — похож! Пушистый здоровый Бармалей! А он прыгнул в шкаф, зарылся, и через час там… родились котята. Кошка!..
Бармалей вернулся так же неожиданно, как и пропал. И снова выходил он на четыре звонка и усаживался перед дверью встречать гостей, снова поселились в доме уют и тепло.
Как быстро наступил голод — непостижимо. Сейчас трудно себе приставить, но это было так: 22 июня сорок первого года уже шла война, рвались снаряды, гибли люди, а в Ленинграде в магазинах было полно всего: и хлеб, и мясо, и крупа, и мука. И пирожные, и конфеты, и все-все. Как-то казалось, что война — это где-то в другой стороне и ненадолго. И даже когда фашисты подошли к Ленинграду, когда стали эвакуировать детей, отец сделал нишу и там спрятал Марину. Предупредил ее: сиди, не пикай. Приходили инспектора, отец объявлял: девочка уже уехала с тетей в деревню.
Как пришел голод, она не помнит. Появились карточки: зеленые, желтые, красные, синие — для рабочих, служащих, детей, иждивенцев. Появились новые обязанности: она, восьмилетняя, носила домой снег в бидоне — варили суп, воды уже не было. Брат бродил по задворкам, искал дрова. Еще, она помнит, брат заколачивал фанерой окна, потому что холод был ужасный. Как-то в редкий, счастливый день, когда и голод, и холод свирепствовали вовсю, мама разожгла примус, и брат подошел, поднес было окоченевшие руки, и они у него упали прямо на огонь. Сжег обе кисти.
И еще какие-то рваные воспоминания: сидят они в трамвае, по обе стороны горят дома, сплошное зарево, и все небо — в аэростатах. А в трамвае — бледные, худые люди с узлами, мешочками. Особенно горел Московский проспект.
И Бодаевские склады горели, сахар оплавлялся в огне и уходил в землю. Тушили пожар огнетушителями. Соседи ездили туда, на пепелище, набирали с собой в кошелки эту сладкую землю и дома варили ее, процеживали. Пили сладкую воду и… умирали. Многие умирали. Потому что в огнетушителях был яд.
Как-то они с братом стояли в очереди за студнем. Начался сильный артиллерийский обстрел. Очередь не двинулась с места. Когда все утихло и они возвращались, увидели возле своего дома гору трупов: их, видно, свезли сюда, в одно место, после артобстрела. Олег вдруг стал лихорадочно искать маму. Искал-искал — вроде нет. В коридоре она еще кое-как поднималась по лестнице, шла, а брат полз. И кнопку звонка четыре раза нажала она, брат с трудом поднялся и прислонился к косяку. Когда дверь открылась, они увидели на пороге… спокойного и доброго Бармалея. И вздохнули: все в порядке. Но все равно, когда через несколько секунд появилась мама, брат упал в обморок.
Подевались неизвестно куда все их знакомые. Живы ли? Один раз зашел кто-то. Постоял, покачался в дверях. Ни слова не говоря, как тень, как привидение, побрел в угол за рояль. Осмотрел все — не нашел ничего и так же медленно и безмолвно вышел.
Когда же это было? В конце зимы. Да, в конце зимы. Мама, плача в голос, вошла в комнату и опустилась на диван.
— На кухню… не ходи,— попросила она Марину,— подожди…
Почувствовав неладное, Марина кинулась в коридор и — к кухне. Распахнула дверь. Посреди кухни стоял отец. В одной руке он крепко держал за шиворот Бармалея, который смотрел на него мягкими доверчивыми глазами, в другой руке он держал топор…
Марина тяжело бежала по длинному коридору, которому не было конца, и кричала: «Я не буду есть этот суп! Я не буду есть этот суп! Я не буду!!!»
Отец вел дневник, записывал каждый день блокады. И когда умерла в больнице мама. И когда он сам уже лежал, почти не двигался. Все писал. И о блокаде. И о том послевоенном времени, когда сможет «полным ртом наесться хлеба». «Полным ртом,— говорил он Марине,— понимаешь? А если не доживу…»
Вот в это Марина не верила. Она знала: отец выживет, просто обязан выжить. Иначе ей, ребенку, становилась непонятной и бессмысленной смерть Бармалея: и мамы все равно уже нет, а если и папы не будет…
— Простите, вам плохо? — Марина услышала возле себя голос бортпроводницы. — Ну что же вы плачете-то, милая?
Все застегивали ремни. Самолет делал круг над городом ее горького детства. Хорошо, снова подумала она, что не на поезде. Поезд сразу привез бы ее на Невский проспект. И так вот, сразу — ей снова могло не хватить воздуха.
Иногда ей хочется избавиться от воспоминаний, забыть все. А может быть…
То было лишь сон и обман…
Нет, однако… Нет.
Прощай и мечты, и покой,
И боль незакрывшихся ран
Останется вечно со мной.
Ямщик, не гони лошадей…
Иногда ей хочется избавиться от воспоминаний, но она понимает: память не обманешь, не обойдешь стороной. Это и горько, и неизбежно, она чувствует все это как инвалидность. Только один вот переходит улицу — и видно: на костылях. А у нее та же незаживающая рана, только глубоко внутри спрятанная, никому, кроме нее, не видная.
Сколько лет прошло с той поры?.. Но и сейчас, когда кто-то приходит в дом, первая мысль ее — накормить. Пусть не гость даже, а слесарь или электромонтер по делам заглянет на минутку, она не спрашивает, сыт ли, нет. Она сразу накрывает стол: ей кажется — голоден.
Еще она не может слушать цыганские романсы. Каждый раз ей кажется: человек, который поет романс искренне и тепло, знает о ней, о Марине, все и поет сейчас только для нее одной.
А еще ей снится иногда, что выстроена огромная больница для котов, и она ходит там, в белом халате… Но это так, бред…
Некоторое время она сидела в гостинице: готовила себя внутренне. Решила так — сначала пойдет на площадь Труда в дом, где они жили все вместе, потом — к отцу, а уж потом — к брату Олегу, который жил где-то около Балтийского вокзала.
Шла пешком. Погода стояла странная: вот-вот должно бы выйти солнце, но тучи краями цепляли его и никак не отпускали на волю. Странная погода — по настроению: для блаженного — хорошая, для опечаленного — должно быть, унылая. Чем ближе подходила к дому, тем сил становилось меньше. Что-то тревожно таяло в груди и растекалось по слабеющему телу. Будто вела себя на казнь.
Вот она — площадь Труда. Дом номер 6. Сердце колотилось упругими толчками, и эти маленькие взрывы отдавались в руках и где-то внизу, в непослушных ногах. Она прислонилась к двери, вздохнула, как бы набирая воздух про запас. И медленно, держась руками за перила, стала подниматься на третий этаж. Вот квартира. Марина вытерла глаза, попудрилась и… коснулась звонка. Четыре раза… И вдруг явственно поняла: сейчас откроется дверь, и на пороге будет сидеть, ждать ее умный и добрый Бармалей. И все станет опять хорошо. Жизнь пойдет по второму кругу, спокойная, счастливая. Ей вдруг сразу захотелось стать маленькой, сесть на колени к отцу.
Звякнула цепочка, дверь медленно открылась. На пороге стоял старичок. Незнакомый старичок. Типичный ленинградский интеллигентный старичок.
— Простите,— тихо, растерянно сказала Марина,— я тут… жила. В войну…
Старичок прищурился и не успел ничего ответить. Марина мимо него кинулась вдруг по коридору, длинному, знакомому до боли коридору, в котором когда-то в детстве устраивали они велосипедные гонки. Дернула дверь к себе в комнату — заперто. Вбежала на кухню. И знакомо все, и незнакомо. Была огромная плита — нет ее: газовые горелки. Умывальник, раковина — другие. Но подоконник — вот он, свой! И балкон — длинный, она пошла по нему, дошла до своей комнаты, хотела заглянуть в окно. Оно было занавешено.
Потом они сидели со старичком в кухне, пили чай. Он успокаивал ее, а она говорила ему про новогодние конфеты с хлебом, про бутерброды в углу за роялем.
Она рассказала ему все.
А потом… Потом наконец — к отцу. Она знала, что нужно привезти ему. Тут же, на площади Труда, Марина зашла в знакомую, отделанную керамикой булочную. Выбрала круглый черный, по 14 копеек хлеб, спросила у продавщицы, свежий ли, когда завезли, и нагрузила сначала одну огромную авоську, потом другую, точно такую же. Продавщица смотрела на ее помятое, заплаканное лицо — и ни о чем не спрашивала. И те, кто был в магазине, смотрели на нее с недоумением и сочувствием.
Уже в такси, назвав адрес, она глянула в зеркальце: боже мой, какая же я страшная…
— Приехали. — Шофер помог открыть дверцу. Она не пошла — побрела. Прямо, прямо, прямо.
Она не знала точно, где отец. Отламывала хлеб небольшими кусками и клала его на все братские могилы Пискаревского кладбища.
27 января РККА окончательно освободила Ленинград от фашистской (немецко-финской) Блокады. Вечером этого же дня в городе был первый за войну салют. 24 залпа. Количество погибших за время блокады по разным подсчетам от 641 тысячи до более 1 миллиона человек. Каждый год в честь этого события -- флаги на Дворцовом мосту.
Женщина поздравляет солдата с полным снятием блокады. Объявление в левой части экрана - приказ командующего войсками Ленинградского фронта генерала армии Леонида Говорова о полном снятии блокады Ленинграда.
Решение об объявлении блокады снятой было принято днём ранее после освобождения Гатчины. Ночью приказ был распечатан на тысячах листовок и утром 27 января ленинградцы могли прочитать его на стенах домов по всему городу.
Край такой листовки с приказом, наклеенной на колонну, виден на коллаже
Дневниковые записи ленинградцев, сделанные в тот день.
Из дневника А. Ф. Евдокимова, 27 лет. Мастер на заводе "Красноармеец":
"Свершилось! Настал и на нашей улице праздник. То, на что мы надеялись, о чем мечтали, ради чего мы терпели голод и холод, теряли родных и близких, работали и сражались, наконец стало явью.
18 января вечером по радио объявили о прорыве вражеской обороны под Ленинградом и Новгородом.
19 января опубликован приказ товарища Сталина об освобождении нашими войсками Красного Села и Ропши. У врага отбиты города и поселки с такими родными названиями Петергоф и Стрельна. Сколько счастливых мирных воспоминаний связано с ними.
21 января занята Мга. Надо пережить блокаду, чтобы понять, что значит для ленинградца это коротенькое слово. Мга — это железнодорожная станция, через которую проходят пути, связывающие город со страной. И ее освобождение означает, что мы больше не осажденные. Сколько сил и жизней потрачено за эти тяжкие и трагические годы, чтобы выбить врага из этого места. И вот свершилось. Но борьба продолжается. Наши доблестные войска идут вперед.
24 января освобождены Пушкин и Павловск. Все дальше от стен города гонят захватчиков наши воины. Мы уже не слышим артиллерийской канонады, в городе не рвутся вражеские бомбы и снаряды. В городе наступила тишина. Мы от нее отвыкли. Странно и непривычно. От радости хочется плакать и плясать. Вчера наши заняли Гатчину.
18 часов 45 минут. Что за радость! Какой день! Город ликует. Вновь над городом гром орудий. 324 орудия 24 раза салютуют в честь нашей общей Победы. Город весь в разноцветных огнях: фейерверки, сигнальные ракеты, разрывы пиротехнических зарядов озарили небо. Блокада снята! Какое нужно сердце, чтобы не заплакать! Какой день, какой праздник! Его мы никогда не забудем."
Горячева Зоя Андреевна, медсестра:
"Когда в январе 1944 года началось наступление с целью окончательного снятия блокады, из медиков нашей дивизии была создана группа усиления, направленная в 64 Гвардейскую стрелковую дивизию, которой командовал Романцов – бывший командир нашей 10-й с.д., в эту группу попала и я. Мы брали Красное Село, там тоже было очень много раненых. Один раз из-под Красного Села мы привезли в Ленинград машину раненых. И когда их сдали, решили заехать к тёте Поле, попить чайку. Только сели, как вдруг объявляют, что блокада снята, мы выбежали на улицу. Люди бежали грязные, чёрные, плакали, целовались, совершенно не знакомые люди обнимались. И был салют – я первый раз видела салют. Такого салюта, мне кажется, я больше никогда не видела. Даже в День Победы не было такой радости, какая была в тот день."
Кричевская Фанеда Иудовна, педагог, редактор. Во время Великой Отечественной войны - сотрудница Литиздата, директор и главный редактор Учпедгиза:
"27 января. 7 ч. 30 мин. Через четверть часа передадут сообщение о снятии блокады и [нрзб] Салют Ленинграда. Исторические и торжественные минуты! Итак уже можно подводить какие-то итоги 2 ½ года блокады. Сколько пережито, какой груз горя, волнений, гордости и стойкости, глубочайшей горечи и безысходной тоски! Разве можно выразить все это словами[?] Я себя позорно веду. Часов в 6 позвонили из райкома и сообщили о том, что будут передачи и у меня как будто ком железный в горле. Реву и реву. Вот уж не терплю, чтобы эт[о] видели другие и не смогла удержаться на работе. Сбежала в райисполком в столовую и там сижу за столом и реву. Пришла домой и чтобы как-нибудь привести себя в порядок села писать вот эти строки. Репродуктор торжественный голос: Внимание, внимание в 7 ч. 45 м. будет передан[о] важное сообщение из Ленинграда… Слушайте наши передачи! Передо мной на столе пачка телеграм, поздравляют с победами. Ну разве могу я в этот момент не думать о Щенике моем. Где-то в тех местах где сейчас заканчиваются бои лежит где-нибудь уже неузнаваемое его тело или м.б. совсем не там оно. М.б. замучен где-нибудь в плену. Кто и когда мне расскажет о последних его минутах? Как это все было, что он чувствовал, о чем думал? Неужели наступит такое время, когда я смогу подумать об этом без бесконечного ужаса тоски. А мамочка, бедная моя, страшная изможденная с глазами полными тоски, такая родная и близкая. И ведь не с кем даже поделиться горем, п.ч. не хочется омрачить радостных минут другим. И так всю уже оставшуюся жизнь. Всякая радость для меня будет омрачена, отравлена горем моим. Только и остается поплакать одной.
Без рейтинга.
Для памяти.
P.s. Текст взят с сайта краеведа Александра Шмидке.
Здравствуйте Уважаемые читатели! В первых числах декабря 1941 противника от Москвы отделяло менее 20 километров, и понятно, что союзники не сильно верили в нашу победу, да и враг не верил в грядущую для него катастрофу. На сообщение от разведки о шевелениях в нашем тылу в Берлине глаза предпочли закрыть и готовились к наступлению 7 декабря. А на сутки раньше в наступление перешли наши войска, и наступательная расстановка войск на руку врагу не играла точно. В ночь на 6 декабря части 30-й армии Лелюшенко и 1-й ударной Кузнецова нанесли удар по немецкому выступу. Который словно копье был нацелен на Москву. В первый же день 30-я армия, прорвав фронт, уходит в прорыв на 30 километров. 1-я ударная наводит переправы через канал имени Москвы, и так же углубляется в оборону врага на 30 километров. И это при том, что противник превосходил в танках в 1.5 раза, в артиллерии в 1.2 раза, но уступал в пехоте в 1.6.
Поэтому, имея силы, враг решил запечатать прорывы, бросив в бой 14 мд и 6 тд. Как итог, разгорелись тяжелые бои. В это же в наступление перешли части 20-й и 16 й армий с нашей стороны, которые не смогли добиться успехов как соседи, тем не менее имели продвижения, достигнув Истринского водохранилища. Из-за подрыва дамбы врагом получилось нависание льда и пустоты под ним, поэтому водоем было решено обойти двумя подвижными группами Ремизова и Катукова. Так же 11 декабря 1941 года части 1-й ударной и 20-й армий установили взаимосвязь на подступах к Солнечногорску. Еще в этот день удалось перехватить Ленинградское шоссе. А далее последовал штурм Солнечногорска, которым овладели в ходе ночного штурма. Севернее же враг оказался в оперативном окружении в Клину, впервые в ходе Великой Отечественной советские парламентеры несли ультиматум врагу, который был отвергнут, а противник пошел на прорыв в оставшийся коридор. Да, живая сила с потерями прорвалась. А вот технику враг побросал, и ей был завален весь город. Поэтому гостившему в Москве министру иностранных дел Британии Идену, выразившему сомнения в победе РККА на приеме у Сталина, была предложена экскурсия в Клин, где англичанин воочию увидел разгром фашистских войск под Москвой, и увиденное произвело на него впечатление.
А немцы шли на запад к Волоколамску, отступать приходилось по дорогам, которые постоянно подвергались атакам мобильных групп красноармейцев. На пути противника высаживались десантники, которые должны били перекрывать путь врагу. Движение вперед на запад продолжалось, и части 20-й армии того самого предателя Власова вышли к Волоколамску, первыми в город вошли танковой батальон Труфанова и мотострелковый Трубицына, и с подходом основных войск город был взят 20 декабря 1941 года. После чего части Красной Армии выходили к реке Лама, где немцы смогли зацепиться. Позади наших войск было 100 километров, а угроза взятия Москвы миновала. А в мае 1942 года в Лондоне был подписан договор о союзе против Германии между СССР и Великобританией. Так же я рассказывал, почему Сталин, не разрешив оставления Киева 10 сентября 1941 года оказался прав. А на этом все. Спасибо за внимание. До свидания!
Восемьдесят два года назад, 27 января 1944 года, была окончательно снята блокада Ленинграда. Она продолжалась 872 суток, и за это время 1,09 миллиона жителей города погибли, почти все — от голода. Это была крупнейшая гуманитарная катастрофа в масштабе города за всю историю человечества. Для сравнения можно напомнить, что от стратегических бомбардировок в Западной Европе погибло вдвое меньше мирных жителей. Какие конкретно события привели к ленинградской катастрофе? Можно ли было их предотвратить? Реально ли было снабжать блокадников лучше, чтобы их умерло меньше? Или снять блокаду военным путем ранее января 1944 года?
В советское время число жертв блокады Ленинграда исчисляли лишь по документам учета умерших от голода (0,632 миллиона) и снарядов с бомбами (0,017 миллиона). Это была неоправданная методика, поскольку в городе, лишенном снабжения топливом и нормальной работы водоканалов, не работали канализация и водопровод, а дизентерия и другие болезни убивали голодных людей куда проще, чем обычно. Поэтому заметная часть жертв была засчитана за жертвы заболеваний.
Были и другие неточности статистики, но к 2020-м годам прокуратура Санкт-Петербурга набрала достаточно материалов, чтобы оценить число погибших в 1,09 миллиона. Из них лишь десятки тысяч погибли от обстрелов и бомбежек — остальные умерли от голода. Это был не просто крупнейший голод в истории любого населенного пункта, но и в принципе крупнейшая гуманитарная катастрофа в одном городе за всю историю Homo sapiens. Лондон, Берлин, Дрезден, Токио, Хиросима или Нагасаки — неважно, какую из городских катастроф мы попытаемся сравнить с блокадой: все равно число их жертв окажется на один-два порядка меньше.
Беспрецедентный — мы надеемся, что и в будущем — масштаб катастрофы мирного населения вызывает вопросы. Ясно, что так произошло за счет какого-то уникального сочетания факторов. Каких именно и могло ли быть иначе?
Решение одного человека
В 2014 году телеканал «Дождь» [признан иноагентом] поставил еще один вопрос — и даже попытался провести опрос на эту тему: «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней?» Как ни странно, телеканал не был первым, кто его поставил, — в конце 1990-х, общаясь с нередкими тогда в России сторонниками нацистских идей, автор слышал практически идентичные: мол, достаточно было капитулировать, и голодных смертей в городе на Неве не случилось бы. И надо признать, что если не понимать ситуацию, сложившуюся в то время, то такая точка зрения может показаться логичной.
Однако ознакомление с документами войны показывает, что сама формулировка вопроса не имеет смысла. Действительно, по плану «Барбаросса» Ленинград планировали захватить. Однако по мере реализации плана настроение Гитлера постепенно менялось. В 20-х числах сентября 1941 года немецкие военные получили от него новые подробные разъяснения. Вот цитата из директивы штаба военно-морских сил Германии об уничтожении Ленинграда: «2. Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли. После поражения Советской России дальнейшее существование этого крупнейшего населенного пункта не представляет никакого интереса…
Прежние требования [немецкого] военно-морского флота о сохранении судостроительных, портовых и прочих сооружений, важных для военно-морского флота, известны верховному главнокомандованию вооруженных сил, однако удовлетворение их не представляется возможным ввиду общей линии, принятой в отношении Петербурга.
3. Предполагается окружить город тесным кольцом и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей.
Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты, так как проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, не могут и не должны нами решаться. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения».
Иными словами, несмотря на то, что флот нацистской Германии очень хотел получить верфи и порт целыми, желание Гитлера уничтожить город — вместе с его населением — было так велико, что на соображения «давайте без фанатизма, хотя бы скотину и имущество не уничтожим» уже никто не обращал внимание.
Для нацистской идеологии существование русских было лишним явлением в принципе. И если какую-то их часть можно было оставить, то, как это позднее конкретизировал сам Гитлер в «Застольных беседах», только в формате сельского населения, которое запрещено учить считать дальше чем до 600, зато положено обучать как можно чаще прибегать к контрацептивам и абортам.
Естественно, двухмиллионный город с длинной историей в такую концепцию «полезных русских» не укладывался. Поэтому если бы вдруг руководству СССР, перед лицом голода, пришла бы мысль Ленинград сдать, то немцы бы просто окружили город и сровняли бы его с землей, уничтожив 100 процентов тех, кто находился в нем на начало блокады.
В этом случае погибли бы все 2,44 миллиона человек (среди них 0,593 миллиона детей), бывших в городе на 4 сентября 1941 года, перед началом блокады. Что на 1,35 миллиона человек больше, чем погибло в нашем варианте истории.
Таким образом, правильный ответ на вопрос телеканала «Дождь» таков: «В случае сдачи Ленинграда, чтобы спасти сотни тысяч жизней, — мы бы потеряли миллионы жизней, гораздо больше, чем вышло на деле».
Почему до этого дошло и можно ли было не допустить блокады?
Ленинград находился на большом удалении от границ, и, естественно, противник не мог бы достичь его без крупных ошибок в оборонительных действиях приграничных фронтов, в первую очередь Северо-Западного фронта, с высокой скоростью потерявшего всю Прибалтику. Однако даже после этого силы для обороны все еще были немаленькими — на 23 августа 1941 года Ленинградский фронт имел живой силы сравнимо с противником (часть сил немецкой группы армий «Север»). Проблемой было, однако, не только то, что у этих людей было не очень много танков и исправных самолетов. Ключевым узким местом была нехватка умелых командующих фронтов.
Достаточно беглого взгляда на карту боевых действий, чтобы заметить: советские войска очень серьезно распыляли силы, позволяя себе в обороне иметь необоснованно растянутый фронт, прикрытый «равномерно». В итоге немцы, создавая «кулаки» на выбранных ими направлениях, получали на них куда большее превосходство в силах, чем имели на фронте в целом.
При обычных условиях обороняющиеся отслеживают силы противника и сами концентрируют свои силы против «кулаков» врага. Но это требует хорошего понимания, где может наступать противник, а также оперативно действующей разведки. Командующий Ленинградским фронтом М. Попов не продемонстрировал ни того, ни другого. Его сняли 5 сентября 1941 года, заменили Ворошиловым, но успехи того оказались не лучше. Тогда 13 сентября на смену Ворошилову в Ленинград прибыл Жуков — первый приличный командующий фронтом на этом направлении.
Как ни странно, руководство группы армий «Север» до 20 сентября никто еще не поставил в известность о том, что Ленинград брать не надо, и она активно пыталась захватить его. Удар по Шлиссельбургу 8 сентября 1941 года, начавший блокаду города на Неве, не рассматривался ею как ключевое действие — основные немецкие силы все еще были сосредоточены на попытках взять Ленинград.
Если бы группа немецких армий имела более ясное представление о приоритетах Берлина, ей было бы логичнее сосредоточить больше сил к востоку от города, чтобы сразу после Шлиссельбурга откинуть не очень сильную советскую 54-ю армию на восток, заняв Новую Ладогу и Волхов. В таком случае все было бы очень плохо: снабжать Ленинград пришлось бы по куда более длинной линии, идущей через Ладожское озеро, и жертв среди горожан было бы много больше.
На «Невском пятачке»: 115-я стрелковая дивизия готовится к бою. Сентябрь 1941 года
Но все шло так, как шло: Жуков, приняв командование с 13 сентября 1941 года, сконцентрировал силы на ключевых направлениях немецких ударов, и дальше наступательных успехов непосредственно у города немцы не имели. Однако и попытки советской стороны деблокировать город — а они начались сразу же, 10 сентября 1941 года — ни к чему не привели.
Чтобы понять, насколько важными были в тот момент именно полководческие решения, стоит вспомнить, как случилось установление блокады — захват Шлиссельбурга. Вот как командующий 54-й армией Кулик, подчинявшийся не Жукову, а непосредственно Ставке (сама идея прямого управления армией за тысячи километров, конечно, вызывает вопросы), описывает падение Шлиссельбурга:
«Захват Шлиссельбурга нужно отнести за счет общего вранья и незнания дел высших начальников, как обстоит дело на месте. И они меня обнадежили, что в этом районе все обстоит благополучно, а я как раз в период, когда армия сосредоточивалась, выехать на место не мог и доверился штабу 48-й армии и его командующему, что они не допустят противника в направлении Шлиссельбург. Я был целиком занят организацией перегруппировки для захвата станции Мга. Я бы мог в этот период бросить одну сд [стрелковую дивизию], которая бы не допустила захвата Шлиссельбурга».
Можно уверенно сказать: отправь Ставка Жукова на ленинградское направление в августе 1941 года, а не 13 сентября — и блокады города не случилось бы. Везде, где Жуков в 1941 году командовал фронтом, ему удавалось эффективно массировать силы и останавливать противника до достижения немцами их оперативных целей. Точка зрения Ставки, впрочем, тоже ясна: в августе 1941 года у нее не было понимания того, что командование Ленинградского фронта настолько слабо, что несмотря на существенные силы (у Жукова на 13 сентября их было меньше, чем у его предшественников в августе) не сможет остановить вермахт на дальних подступах к городу.
Реально ли было снабжать город лучше — чтобы не допустить миллиона голодных смертей
На первый взгляд сам по себе факт взятия Шлиссельбурга не должен был привести к голоду. Ладога с I тысячелетия нашей эры была активным маршрутом водных перевозок. Что мешало снабжать город через нее? Кое-что мешало: судоходство в мирное время шло через тот же самый захваченный Шлиссельбург, по каналам. И вели его в основном на баржах, буксировавшихся немногочисленными на Ладоге самоходными судами. Их было достаточно, пока баржи водили через безопасные в смысле волн каналы.
Но собственно через озеро, осенью не очень спокойное, баржи водить было сложнее. Маршрут выходил длиннее, а средняя скорость на нем — ниже. Более того: портовых сооружений на берегу Ладоги со стороны Ленинграда не осталось, и их надо было импровизированно строить прямо в ту осень 1941 года. Сильные штормы уже в октябре начали прерывать навигацию, а в ноябре за ними пошел лед — уже не дававший плавать, но еще не позволявший в силу недостаточной толщины по нему ездить.
Все это означало, что оперативно завезти в город много продовольствия было объективно невозможно. Всего за осень 1941 года «водой» завезли 45 тысяч тонн продуктов питания — больше, чем любого другого вида грузов. Обратными рейсами вывозили людей. Но для города с парой миллионов жителей — а именно столько их оставалось, потому что при такой импровизированной логистике много не эвакуируешь — это было очень немного.
Реальная потребность в продовольствии, при которой не возникает голод или ослабленное состояние организма, делающее человека легкой добычей болезней, составляла порядка килограмма в сутки на человека. То есть при нужде в двух тысячах тонн продовольствия в сутки поставки после 8 сентября и до конца года должны были составить порядка 220 тысяч тонн (напомним, что только муки до 11 сентября 1941 года в городе расходовали 2100 тонн в сутки). На практике было меньше (510 тонн муки с 20 ноября, например).
Самый острый момент блокады Ленинграда наступил с октября 1941 года и продолжался до весны 1942 года (потом частота смертей упала, ибо снова начались водные перевозки). Именно осенью 1941 года срыв водной навигации из-за штормов и плавучих льдин оставил город исключительно на воздушном снабжении. Но осуществляли его всего несколько десятков самолетов ПС-84 (советская копия «Дугласа» DC-3). Затем им на помощь бросили несколько десятков ТБ-3, исходно тяжелых бомбардировщиков. Поэтому за 1941 год по воздушному мосту в Ленинград ушло лишь 5 тысяч тонн продовольствия.
Здесь возникает мысль: разве СССР, имевший к началу войны десятки тысяч самолетов, не мог выделить для Ленинграда больше транспортников? В теории — да, тех же ПС-84 к концу 1941 года советская промышленность сдала около трех сотен. На практике, увы, это было нереально. Многие машины нельзя было быстро перебросить в этот район, другие были заняты на экстренных транспортных операциях где-то еще — война шла на огромном двухтысячекилометровом фронте. Хотя у немцев было не много самолетов, их летчики, в силу более разумной организации ВВС, делали больше вылетов на фронте, чем наши, отчего множество только что выпущенных ПС-84 быстро сбивали.
Кроме того, ПС-84 требовали длинных взлетных полос — порядка километра. Совсем рядом с осажденным городом таких не было, поэтому транспортники летали не по кратчайшему стокилометровому маршруту Новая Ладога — Ленинград, а из куда более дальних мест — Хвойной, а то и Вологды (за сотни километров).
К тому же полеты ПС-84 вели только в дневные часы. Любой житель тех мест понимает, что осенью-зимой светлого времени там очень мало. Что еще хуже, днем работали немецкие истребители, регулярно сбивая или повреждая советские машины. Запрет на полеты ночью был введен потому, что опасались прорыва к городу (по оговоренным с ПВО свободным коридорам) немецких бомбардировщиков.
Это были в основном надуманные опасения. Несложно догадаться, что, не зная заранее времени подхода караванов ПС-84, немцы не могли бы дежурить в воздухе по ночам. Ожидая «свободного прохода» с неизвестно какой стороны в неизвестно каком часу, они тратили бы много боевых вылетов напрасно. Поэтому следующей осенью, 1942 года, полеты ночью в ограниченном масштабе в Ленинград начались — и не показали ожидавшихся проблем.
Красной ниткой на карте показана военно-автомобильная дорога 102, кусок которой проходил по льду Ладожского озера.
Если бы ночные полеты самолетов снабжения были разрешены осенью 1941 года, за самые напряженные два месяца, когда норма выдачи хлеба в городе упала до 100 граммов, ПС-84 могли бы перевезти не пять тысяч тонн продовольствия, а около 12 тысяч. Мы знаем об этом потому, что в ноябре были редкие случаи сплошной облачности, в которой эти машины летали свободно, без противодействия немцев (истребители малоэффективны в таких условиях). В такие сутки доставлялось до 216 тонн продовольствия.
Но это могло лишь чуть смягчить голод, а не ликвидировать его. Что 100, что 200 тонн еды в сутки — для двух миллионов человек недостаточно. Существенную разницу по числу погибших могли бы обеспечить хотя бы несколько сотен тонн в сутки или тысяча-две.
Было ли это возможно? В теории — да. В СССР еще в 1935 году был создан деревянный САМ-5, самолет с мотором и стоимостью У-2, но при этом в полтора раза быстрее, и с нормальной нагрузкой 400 килограммов (или пять пассажиров). Только в 1935-1940 годах в СССР построили более 9,1 тысячи самолетов с мотором как у У-2. Ничто не мешало выпустить вместо них САМ-5.
Учитывая, что по полезной нагрузке, перевозимой в единицу времени, четыре такие машины заменяли один ПС-84 (и при этом работали с коротких взлетных полос), они могли бы дать нормальный воздушный мост. По маршруту Ленинград — Новая Ладога такой самолет перевозил бы пару тонн грузов в одну ночь. Следовательно, всего тысяча подобных машин закрыла бы потребности Ленинграда без голода.
Но это было возможно только в теории. На практике конструктор САМ-5 перешел дорогу Яковлеву, у которого был свой серийный самолет под мотор М-11. Да, он был медленнее САМ-5, а полезной нагрузки брал меньше, но он был свой, а не чужой. Поэтому «на вопрос Сталина Яковлеву, который у него был консультантом по авиации… тот ответил, что самолет [САМ-5-2 бис] неплохой, но его внешняя отделка желает лучшего».
В итоге лучшим легким транспортным самолетом СССР в 1941 году был У-2, родом из 1928 года, перевозящий в единицу времени вчетверо меньше груза, чем САМ-5. Обеспечить с его помощью воздушный мост было малореально. Так подковерная грызня 1930-х годов сделала возможной смерть миллиона человек.
И все-таки кое-какие ошибки можно было не допустить и в тех условиях. Серьезный промах в снабжении Ленинграда произошел уже сильно после роковой для города осени 1941 года. А именно: в озерную навигацию 1942 года по Ладоге было вывезено 310 тысяч тонн промышленного оборудования и другого имущества для ВПК, благо в осажденном городе они простаивали.
С точки зрения логики снабжения было бы намного эффективнее вывезти вместо этого оборудования людей. Ясно, что 0,3 миллиона тонн перевозок хватило бы для вывоза из города хоть всего мирного населения вместе взятого. Тогда в осажденном Ленинграде уменьшилась бы потребность в продовольствии и плохое питание не осталось бы спутником горожан до снятия блокады.
Почему это не было сделано? Однозначного ответа на этот вопрос в документах нет. Но нет в них и другого: следов понимания руководством осажденного города того, что даже осенью 1942 года (и даже весной 1943 года и далее) смертность на душу населения, с учетом возрастных когорт, в Ленинграде оставалась много выше уровня лета 1941 года.
Небольшие самоходные немецкие суда с сильным зенитным вооружением появились на Ладоге в 1942 году (тогда же сделан и снимок). Немцы и финны применяли их для борьбы с перевозками в блокадный город.
Похоже, что местное руководство рапортовало наверх исходя из абсолютного числа смертей (плюс зарегистрированных голодных), которое приблизилось к довоенному уровню уже во второй половине 1942 года. Однако к этому времени из-за эвакуации численность населения в городе уменьшилась так сильно, что абсолютные цифры вводили в заблуждение.
Сегодня мы хорошо знаем, что множество смертей от болезней в условиях недоедания вызваны именно голодом (ослабленный организм слабо сопротивляется инфекциям). В 1940-х в количественном смысле это явление было слабо изучено даже учеными и вряд ли было вполне ясным для ленинградского руководства
Вообще Сталин уделял большое личное внимание решению вопросов блокады: с осени 1941 года на документах о воздушном мосте и нормах поставок есть его пометки и подписи. По записям его переговоров с командирами на фронте видно: с сентября 1941 года он постоянно подталкивает их, иной раз недвусмысленно угрожая, наступать с целью прорыва блокады города. Огромный объем сил, выделяемый для Ленинградского и Волховского фронтов, а также высокий уровень потерь в их наступательных операциях по деблокаде города, превышает показатели для любого другого города СССР. Все это ясно указывает: Кремль был готов на очень многое, чтобы снять или хотя бы облегчить блокаду.
Если бы городское руководство яснее понимало, что происходит в его епархии, и информировало бы Москву о том, что с весны 1942 года голод не прекратил убивать, а лишь стал делать это реже, весьма вероятно, что из Ленинграда сперва вывезли бы людей, а уже потом станки. Но ясного понимания масштаба проблемы в этот период у местного градоначальника, судя по документам архивов, никогда не было.
Но ведь блокаду можно было снять раньше?
Сталин 12 декабря 1941 года одобрил план Шапошникова по удару под Ленинградом. В нем ключевую роль должен был сыграть Волховский фронт, развернутый восточнее и южнее отрезанного города. Ему поставили задачу ударить навстречу Ленинградскому фронту и тем самым снять блокаду. Одновременно планировали удары и южнее, вплоть до Новгорода.
Если исходить из формальных показателей, шансы на успех операции были. У Волховского фронта к моменту начала его наступления 7 января — 30 апреля 1942 года было в полтора раза больше людей и в 1,3 раза больше артиллерии, чем у противника. Да, у него не хватало боеприпасов, но и немецкая сторона в это время испытывала хаос в снабжении.
Проблемой, которую не учел Генштаб при планировании, было разное тактическое качество советских и немецких сил. Германия потеряла к этому времени безвозвратно менее 10 процентов от солдат, начавших войну 22 июня, а СССР — более 90 процентов. Основная часть довоенного офицерского корпуса (или, как тогда говорили, командиров) также ушла в потери. Естественно, что набранные резервисты в смысле подготовки уступали немецкой армии.
Поэтому прорыв получился лишь у 2-й ударной армии, сравнительно далекой от Ленинграда. Расширить его к северу и к югу она не могла, и после многих недель «тыканий» в оборону противника немцы нанесли срезающие удары по клину 2-й армии, и она в основном погибла.
Разумеется, часть советских военных прекрасно понимала, что с резервистами против довоенной армии наступать надо совсем иначе. Одним из них был Георгий Жуков. Он прямо говорил Сталину в первой половине 1942 года, что наступать сразу везде — от десанта в Крыму в декабре 1941 года, до Ростова, Харькова, Москвы, Новгорода и Ленинграда — нерационально. Что надо уменьшить число участков наступления, сосредоточить силы на каком-то одном направлении и там попробовать добиться серьезных успехов. Стратегия распыления сил ему не нравилась.
Можно уверенно утверждать: если бы перед наступлением на Ленинград СССР решил, например, не предпринимать Крымскую операцию и удары под Харьковом, а выделил столько же сил на усиление Волховского фронта, его успехи были бы куда значимее.
Но проблемой было то, что в этот момент Сталин еще не успел полностью понять и принять, что Жуков — всегда со своим особенным мнением — был хотя и неприятен в личном общении, но более здравым планировщиком, чем Шапошников, слишком склонный соглашаться на требования политического руководства. Ему казалось, что если все остальные военные ему особо не возражали, а Жуков возражал, то это значит, что что-то не так с Жуковым. Глава государства все еще не понимал, что на деле что-то не так (конформизм) было с большинством его генералитета, выросшего на нормах мирного времени, когда главное в армии — угодить начальству, не раздражать его.
Сталин понял ситуации лучше к осени 1942 года и согласился с предложениями Жукова и Василевского, что и переломило ход войны. Но к весне 1942 года он еще не дошел до фазы принятия, и все еще срывался в фазы отрицания и гнева. Поэтому коренного перелома ни в войне в целом, ни под Ленинградом в частности зимой 1941/42 годов произойти не могло. Кадры действительно решают все, но только если вы способны понять, какие из них неприятны, но эффективны, а какие приятны, но бесполезны.
Подведем итоги. Ключевой причиной массового голода, убившего миллион ленинградцев военного времени, стало решение Гитлера о том, что Москва и Ленинград должны быть уничтожены, а их население — лишнее. И планы этого человека в случае Ленинграда стали былью на 40 процентов только потому, что Красная армия не смогла его вовремя остановить. Не смогла и из-за катастрофических последствий 22 июня 1941 года. И из-за того, что на ленинградском направлении фронтами управляли люди, уступающие по уровню не только Жукову или Рокоссовскому, но и, например, Тимошенко.
Не то чтобы способных генералов там не было — Черняховский, начавший войну на Северо-Западном фронте, наверняка справился бы куда лучше. Но к осени 1941 года они еще не успели достаточно много раз показать в боях, чем именно они лучше людей, попавших на вершину военной пирамиды в мирное время.
Черняховский в центре, принимает капитуляцию одного из немецких командиров окруженцев.
К моменту, когда советская сторона догадалась послать к Ленинграду Жукова, ситуация была уже крайне запущенной. В августе он бы просто предупредил блокаду, не пропустив немцев к Ладоге. Прибыв через месяц, он столкнулся с ее фактом, а исправить тяжкое упущение намного сложнее, чем не допустить его. Да и катастрофа, устроенная Коневым и Буденным под Москвой, не дала Георгию Константиновичу времени для таких попыток: в начале октября его перебросили туда затыкать новые дыры в линии фронта.
Разумная стратегия январского наступления РККА под Ленинградом могла бы поправить дело, но ей было неоткуда взяться, потому что наверху советской военной пирамиды, в Генштабе, после ухода Жукова не было человека, способного жестко отстаивать свою точку зрения перед Сталиным. От этого армия тогда наступала сразу на всех направлениях, но, естественно, нигде не добилась серьезных успехов.
Радикально исправить что-то потом было уже сложно: воздушный мост по описанным выше причинам был нереален, а «дорога жизни», постоянно разбиваемая то колесами грузовиков, то бомбами и снарядами, часто имела ограниченную пропускную способность. Впрочем, даже несмотря на это после начала ее регулярной работы поставки продовольствия в город резко возросли. Но было уже поздно: самые голодные месяцы блокады, ноябрь — декабрь, серьезно подорвали здоровье людей.
Адово холодная зима 1941/42 годов пришла в Ленинград, когда он, из-за блокады, имел острейший дефицит топлива. Холод и голод ударили рука об руку. Получая с конца ноября 1941 года от 580 до 1090 килокалорий (в зависимости от статуса), люди массово падали замертво на улицах. За декабрь — февраль, по официальным данным, умерли 40 процентов всех погибших в блокаду. Избыточная смертность в городе за январь — март была более трети миллиона человек, а вместе с декабрем она ушла далеко за 0,4 миллиона. Далее благодаря открытию судоходства число ежемесячных жертв стало меньше, и всего до сентября 1942 года из-за блокады погибли 0,78 миллиона человек. Остальные 0,3 миллиона пали жертвой последующих полутора лет недоедания и болезней.
Резкое снижение смертности возникло только после операции «Искра», в начале 1943 года. Тогда был пробит узкий коридор, по которому построили железную дорогу. Однако и здесь снабжение прерывалось обстрелами и оставалось неполноценным вплоть до полного снятия блокады в январе 1944 года.
В конечном счете те, кто хотел спасти гражданское население от нацизма, победили. Вместо 100 процентов населения доблокадного Ленинграда, как планировал глава сильнейшей западной армии мира, погибли 40 процентов. Нельзя не признать, что спасение жизней трех из пяти блокадников — большая победа. Но нельзя забывать и другое: неспасение двух из пяти — тяжелейшая трагедия.
Здравствуйте Уважаемые читатели! В первую половину Великой Отечественной Войны наша страна имела дефицит буквально во всем, отсюда и попытки выкрутиться в такой нелёгкой ситуации. К примеру, корпуса противотанковых мин из-за дефицита металлов часто были фанерными или деревянными, при этом это было не так и плохо, металлоискатель становился бесполезным, а энергия взрыва была прежней. Кстати, самое время отметить, во время дефицита в Германии враг эту идею подхватил и так же использовал. Вот в это тяжелое время и появляется так называемая рычажная противотанковая мина, предложенная ещё в январе 1942 года. Идея была крайне простой и не требовала какого-то специального производства, все можно было сделать буквально в поле, а лучше в лесу.
Так, было предложено брать бревно относительно небольшой длины, далее его делили на две части и получалось полубревно, к которому крепились две палки(рычаги) с торцов, на которые в свою очередь крепились взрывные заряды. Получалась П-образная конструкция (изображение прилагаю), которую устанавливали на танкоопасных направлениях и маскировали. Когда вражеский танк наезжал на бревно, его гусеницы невольно начинали проворачивать конструкцию, а рычаги, поднимались вверх, и один из них прижимал взрывчатку весом в два килограмма к днищу машины и она успешно поражалась и выводилась из строя. Идея оказалась не только простой, но и эффективной. Вот такой вот лайфхак тяжёлого военного времени. Благо бревен и палок хватало практически везде. Так же, я рассказывал о том, как наши в Афганистане вынуждали моджахедов возвращать пленных обратно, как правило после БШУ противник был готов на все. А на этом все. Еще больше фактов на канале "Наша история это Гордость" в ТГ. Спасибо за внимание. До свидания!
