Грим не смывался. Он въелся в кожу, как радиоактивная пыль. Дешевая китайская помада, смешанная с потом и городской вонью, превратила лицо Синицкого в застывшую маску ужаса. Он стоял посреди пустой площади, продуваемой всеми ветрами. Мыльные пузыри, его фирменный трюк, вылетали из пластиковой трубочки и тут же лопались, ударяясь о мокрый асфальт, словно маленькие надежды. Дети проходили мимо. Они не смотрели на клоуна. Их бледные лица были подсвечены снизу экранами смартфонов, где пиксельные герои умирали и воскресали с частотой в секунду. Им не нужен был живой смех, им нужен был цифровой дофамин.
Синицкий чувствовал себя призраком. Он вернулся в свою конуру - съемную однушку на окраине, где пахло кошачьей мочой, даже если котов там не было последние лет десять. Единственным источником света был мерцающий телевизор. На экране сиял Свободостан. Голливудский качок с квадратной челюстью, всю жизнь игравший спасителей мира в латексе, теперь принимал присягу губернатора. Он улыбался, и его зубы стоили дороже, чем весь квартал, где жил Синицкий.
Синицкий сделал глоток паленой водки прямо из горла. Жидкость обожгла пищевод, прокладывая огненную дорожку к желудку. В его затуманенном мозгу, измученном депрессией и безденежьем, щелкнул переключатель.
В его воображении возникла она. Его далекая, несчастная родина. Страна, где президенты менялись, как перчатки у шлюхи, и каждый следующий был вороватее предыдущего. Там снова были выборы. Воздух там пах нафталином старых обещаний и свежей типографской краской лживых листовок.
- Если мир окончательно сошел с ума и превратился в блядский цирк - прохрипел Синицкий, глядя на свое отражение в темном окне
- то почему директором этого цирка должен быть скучный бюрократ, а не профессиональный клоун?
Его кампания была похожа на кислотный трип. Никаких скучных программ, никаких экономических стратегий. Только шоу. Он заливал площади пеной, разбрасывал конфетти тоннами, обещал каждому избирателю личный воздушный шар и вечное лето. Народ, изнасилованный серьезными лицами в дорогих костюмах, взвыл от восторга. Они голосовали не за кандидата, они голосовали за возможность поржать на похоронах здравого смысла. Синицкий въехал в президентский дворец на моноколесе под оглушительный рев толпы.
* * *
Похмелье власти оказалось тяжелее, чем от самой дешевой сивухи. Дворец был холодным. Эхо шагов в огромных пустых коридорах звучало как приговор. Казна была пуста. Не просто пуста - казалось там побывала стая саранчи, сожравшая даже штукатурку со стен. Кредиторы звонили круглосуточно. Их голоса были вежливыми, но за этой вежливостью лязгали тюремные решетки.
Синицкий пытался заработать. Он завел блог. Президент- стример. Он кривлялся на камеру в золоченом кабинете, танцевал идиотские танцы из TikTok, рассказывал бородатые анекдоты. Но донаты были жалкими. Этого не хватало даже на оплату отопления во дворце. Он сидел в пальто поверх пижамы и смотрел, как растет долг на экране монитора. Отчаяние было липким и холодным, оно обволакивало его, как болотная жижа.
Именно тогда зазвонил телефон. Это был не обычный звонок. Звук был резким, требовательным, он разрезал тишину кабинета, как нож мясника. Номер был скрыт.
Синицкий нажал "ответить". Тишина в трубке была плотной, тяжелой. Кто- то на том конце дышал - размеренно, властно.
- Ты жалок, малыш - голос был низким, рокочущим, с тяжелым акцентом Заокеании. Он звучал так, будто его обладатель жевал гравий и запивал нефтью.
- Я смотрю на тебя через камеру твоего же ноутбука. Я вижу, как дрожат твои руки. Я чувствую запах твоего страха через океан.
Синицкий дернулся, пытаясь закрыть камеру рукой, но голос рассмеялся. Смех был похож на камнепад.
- Не суетись. Я знаю о тебе всё. Знаю, сколько ты должен. Знаю, как ты дрочишь в душе, когда думаешь, что никто не видит. Ты тонешь, клоун. И я - твой единственный спасательный круг. Меня зовут Тромб. Запомни это имя. Скоро ты будешь стонать его во сне.
- Что... что вам нужно? - голос Синицкого сорвался на визг.
- Мне нужно шоу. Настоящее шоу, а не то дерьмо, что ты гонишь в своем блоге. Встань. Отойди от стола, чтобы я видел тебя целиком.
Синицкий, сам не понимая почему, повиновался. Власть в этом голосе была абсолютной.
- Раздевайся. Снимай этот жалкий пиджак. Медленно. Я хочу видеть, как с тебя слетает спесь.
Пальцы не слушались. Пуговицы казались огромными. Пиджак упал на пол.
- Рубашку. Штаны. Всё долой. Оставь только исподнее.
Синицкий остался стоять посреди огромного кабинета в одних семейных трусах. Они были серыми, застиранными, с растянутой резинкой. На правой ноге зияла дыра на большом пальце носка. Он чувствовал себя голым, униженным, раздавленным.
- А теперь повернись. Нагнись. Покажи мне свой "бюджетный дефицит" - голос Тромба был полон садистского удовольствия.
- Прогни спину, сучка. Работай.
Синицкий плакал. Слезы текли по щекам, капали на грудь. Он выполнял команды, чувствуя, как с каждым движением умирает последняя капля его достоинства. Но вместе со стыдом приходило и странное, извращенное облегчение. Телефон на столе начал вибрировать. Дзинь. Дзинь. Дзинь. Уведомления о поступлении средств. Пятьдесят тысяч. Сто тысяч. Двести. Цифры с множеством нулей мелькали на экране, гипнотизируя его. Он продавал свою душу, и цена оказалась на удивление высокой.
- Достаточно - наконец прорычал Тромб.
- Мой сладкий пирожок отлично справился. Ты прошел кастинг. Завтра ты летишь ко мне. В Заокеанию. Ты заслужил право играть в высшей лиге. Там тебя оденут в шелк и накормят с ложечки.
* * *
Утро следующего дня было похоже на лихорадку. Синицкий метался по самым дорогим бутикам столицы, сжигая вчерашние транши. Он срывал с вешалок вещи, на ценники которых раньше боялся даже смотреть. Он купил белье - тончайший черный шелк, который скользил по коже, как прохладная вода. Вместо рваных носков - мужские чулки из плотного нейлона с атласным блеском и кожаные подвязки с золотыми пряжками. Он надел всё это под новый, идеально сшитый костюм, чувствуя себя тайным извращенцем, шпионом в стане нормальных людей.
Аэропорт Заокеании встретил его вспышками камер и душным воздухом, пахнущим деньгами. Лимузин, поданный к трапу, был длиннее, чем жизнь Синицкого. Внутри царил полумрак, пахло дорогой кожей и шампанским "Cristal". Он пил, не чувствуя вкуса, глядя, как за тонированным стеклом проплывают небоскребы.
Особняк Тромба был не домом, а дворцом римского императора эпохи упадка. Золото, мрамор, статуи, изображающие оргии. Воздух был густым от ароматов тяжелых сигар, дорогих духов и животной похоти.
Зал был полон. Синицкий узнавал лица. Вот стоит Сизый, диктатор с востока, с маленькими злыми глазками, попивая что- то красное из бокала. Рядом с ним - Маркиз, элегантный европеец, который смотрел на всех как на грязь под ногтями. Магнаты, политики, звезды - те, кто реально управлял этим миром, собрались здесь. Они встретили Синицкого как дорогую игрушку. Их руки были липкими, объятия - слишком долгими. Они шептали ему на ухо "малыш", "сладкий", "наш маленький президент". Их дыхание пахло властью и пресыщенностью.
Внезапно свет погас. Остались только красные прожекторы, бившие в центр зала. Пол бесшумно раздвинулся. Из черной дыры под торжественную, тревожную музыку медленно поднялась сцена. Это был не обычный подиум. В центре, вместо шеста для стриптиза, возвышалась настоящая боевая ракета "Топор". Она блестела холодным, смертоносным металлом, ее хищный нос был устремлен в расписной потолок.
Музыка сменилась. Зазвучал тягучий, порочный блюз с надрывным саксофоном. Синицкого подтолкнули к сцене. Он поднялся по ступенькам, чувствуя, как сотни глаз впиваются в его спину.
Он подошел к ракете. Металл обжег ладони холодом. Он начал двигаться. Это не был танец в привычном смысле. Это была агония, переплавленная в эротику. Он медленно расстегивал пуговицы пиджака, не сводя глаз с толпы. Пиджак полетел на пол. Синицкий прижался щекой к корпусу ракеты, словно к любимому существу. Он начал медленно сползать вниз, изгибаясь всем телом, чувствуя каждую заклепку, каждый шов на металле.
Рубашка полетела следом. Брюки. Толпа ахнула, когда он остался в черном шелковом белье и чулках на подвязках. Золотые пряжки сверкали в красном свете. Он обвивался вокруг "Топора", как змея. Закидывал на него ноги, демонстрируя идеальную растяжку и блеск нейлона. Он терся пахом о холодную сталь, его движения были рваными, животными. Это был танец полной капитуляции, танец страны, готовой отдаться за кредит.
Воздух наполнился шелестом. Купюры полетели на сцену. Доллары, евро, фунты - дождь из денег. Они падали ему на плечи, прилипали к потному телу, застревали за резинками чулок. Синицкий крутился на ракете, опьяненный этим денежным штормом, чувствуя, как с каждой упавшей банкнотой его власть становится реальнее.
* * *
Когда музыка стихла, он стоял на коленях перед ракетой, тяжело дыша, покрытый потом и деньгами. Из темноты, медленно хлопая в огромные ладоши, вышел Тромб. Он был огромен. Его рыжий, сложно зачесанный наверх хаер светился в полумраке как корона. Красный галстук свисал до колен, как язык довольного пса.
Он подошел к Синицкому вплотную. Запах его парфюма - смесь кожи, мускуса и чего-то неуловимо властного - заполнил легкие.
- Я... я сделал всё, как вы хотели - прошептал Синицкий, пытаясь прикрыться руками.
Тромб усмехнулся. Его улыбка была широкой, хищной, полной белых, слишком крупных зубов.
- Это только прелюдия, крошка. Аперитив перед основным блюдом.
Он протянул свою огромную лапу, схватил Синицкого за подбородок и с силой вздернул его голову вверх, заставляя смотреть в глаза. Глаза Тромба были холодными и пустыми, как банковские ячейки.
- Ты боишься - констатировал он, наклоняясь к самому уху Синицкого.
- Не бойся. Больно будет только в первый раз. А потом... потом ты начнешь умолять о добавке.
Он рывком поднял Синицкого на ноги, прижимая его полуголое тело к своему дорогому костюму.
- Ты хотел помощи? Я дам тебе её. Я завалю твою страну оружием. Я залью её деньгами так, что вы захлебнетесь. Но взамен... - Тромб больно укусил его за мочку уха.
- Взамен ты каждую ночь будешь принадлежать мне. Ты будешь моей любимой куклой. Моим карманным президентом.
* * *
Утро ворвалось в спальню ярким, безжалостным солнцем. Синицкий проснулся в кровати размером с небольшую аэродромную площадку. Он утопал в подушках из гагачьего пуха. Все тело ныло. Было ощущение, что по нему проехал танк. Внизу живота пульсировала тупая, ноющая боль. Он повернул голову. Рядом, раскинувшись на половину кровати, храпел Тромб. Его массивная, тяжелая рука лежала на груди Синицкого, прижимая его к матрасу, как папку с контрактами.
Синицкий осторожно, стараясь не разбудить хозяина, выскользнул из- под руки. Он прошел в ванную комнату, отделанную черным мрамором и золотом. В зеркале во всю стену отражался незнакомец. На шее и плечах расцветали багровые засосы - знаки качества, поставленные новой властью. Но глаза... Глаза больше не были глазами загнанного клоуна. В них появился холодный, циничный блеск.
Он взял с полки флакон парфюма, который стоил больше, чем его бывшая квартира, и щедро брызнул на себя. Запах успеха.
Синицкий посмотрел на свое отражение и медленно, с чувством глубокого удовлетворения, улыбнулся.
- Значит, это и есть мое истинное призвание - прошептал он своему отражению.
- Быть сладким пирожком для серьезных дядей. Что ж... приятного аппетита.
Впереди был новый день. Новые транши, новые ракеты и новые, головокружительные танцы на грани фола. Он наконец- то обрел твердую почву под ногами. И крепкую руку помощи, которая держала его за горло. И не только за горло
