Ты всегда был смелым, в этом и беда,
Всё хотел проверить - говорит народ,
Что глубокой ночью, где темна вода,
Бледные русалки водят хоровод.

Долго шёл вдоль речки, отгоняя страх,
И когда решился уж пойти назад,
Увидал сквозь ветки отблески костра,
Песню затянули чьи-то голоса...

"Как по бережочку  дéвицы гуляли,
Парня молодого песней зазывали,
Люли, люли, милый, выйди да станцуй,
Мы тебе подарим нежный поцелуй"

Как так приключилось - ты не понял сам,
А уже вприсядку скачешь из куста,
Замутили будто разум голоса,
И сулили счастье алые уста.

Ярче в лунном свете девичья краса,
И журчит, как речка, смеха перелив...
Ты еще не видишь, как горят глаза,
И как стал тревожней песенный мотив.

"В лунном свете стаей белых лебедей,
Дéвицы  кружатся всё вокруг парней,
Люли, люли, милый, не заметишь как
В тёмный омут стащат прямо с бережка..."

Тучка в небе чёрном скрыла лунный свет,
Морок растворился, дав тебе узреть -
Вкруг тебя русалки, красных дéвиц нет,
Только смрад и темень, и все ближе смерть.

Страх прибавил силы - вырвался из рук,
И по лесу зайцем ты понёсся  прочь,
За спиной оставив хоровода круг,
И русалок песню, мрачную как ночь:

"Не ходи на реку, берегись воды,
Не ходи из хаты после темноты...
Люли, люли, милый, только всё равно
Мы тебя с собою заберём на дно"

Родина моя, ты — вкуса заиндевевшего рельса.
В детстве, помню, на спор — языком к металлу, дурак.
Прикипел. Не отдернешь. Хоть плачь, хоть мычи, хоть смейся.
Кровь солонит губу. И вокруг — только степь да мрак.

Это вкус не клубники, не сдобной, изюмистой плюшки,
Не заморских широт, где прибой лижет пятки песку.
Это вкус бесконечной, гремящей на стыках теплушки
По тайге, по судьбе, по без дырки ещё виску.

Ты — плацкартная полка, где ноги торчат в проходе,
Чай в стакане дрожит, словно связанный дикий зверь.
Я люблю твою ширь. Но в твоей, черт возьми, природе —
Этот хлоп сквозняком в незакрытую в вечность дверь.

Мы прилипли к тебе. Мы — примерзшая плоть неживая.
Нас везут эшелоны сквозь дым, сквозь года, сквозь сны.
И когда нас от сиськи твоей, с мясом рвя, отрывают —
Мы становимся сразу смертельно и страшно больны.

Говорят, есть металлы мягче, теплей, полезней.
Только мне-то зачем эта гладкая, сытая тишь?
Я — твой сын. Я — заложник своих железных болезней.
Я люблю этот холод. И то, как ты в дали летишь.

Мёрзлый рельс... Он, как правда, — кровит, обжигает и режет.
Но попробуй отпрянуть — оставишь полжизни на нём.
Этот скрежет колесный — он наш, он родимый скрежет.
С ним в обнимку мы дышим, и плачем, и ждём.

Пусть другие жуют ананасы в тепле и покое.
Мне же нужен твой иней, твой лязг и твоя верста.
Родина! Приговор? Или, может, счастье такое —
Не отклеить от рельса примерзшего насмерть рта?