Серия «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Редкий для 1990-х (да и любых других десятилетий) высокобюджетный мейнстримовый creature feature, сделанный и с душой, и со знанием вопроса.

У «Боязни» почти спилберговский баланс невероятного и повседневного, пафоса и юмора, и тому есть простое объяснение: это первая из нескольких картин, поставленных мегапродюсером Маршаллом, постоянным соратником Спилберга от «Искателей потерянного ковчега» до наших дней. В принципе, это фильм про челюсти, только очень маленькие.

Следом за основательным, ужасно красивым тропическим прологом действие переносится в идиллическую американскую глушь (Канайма — реальный топоним, но не из Калифорнии, а как раз из Венесуэлы).

Покой сонного городка примерно в равной степени нарушен приездом Дженнингсов (целая интрига посвящена конфликту с местным врачом) и появлением тарантула-убийцы, который находит себе подругу и стремительно размножается.

Дэниелс, по обыкновению, излучает чуть клоунскую человечность, у Джулиана Сэндса небольшая, но стильная роль самоуверенного британского энтомолога, Джон Гудман грандиозно играет невозмутимого дезинсектора. Настроение тут скорее шутливое, но тем, кто разделяет нелюбовь главного героя к мохнатым ножкам (а таких от 3.5 до 6.1 % населения Земли, подсказывает «Википедия»), будет не до шуток.

Маршалл многому научился не только у Спилберга, но и у Хичкока. Паук, нападающий на девушку в душе. Крючок на стене, который испуганный герой в темноте принимает понятно за кого. Финальная дуэль двухметрового доктора и крошечного членистоногого искусно снята как бой равных противников. Тебе понадобится ботинок побольше.

Источник текста: книга «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Самый сумасшедший, возмутительный, амбициозный фильм в карьере Ларри Коэна, классика категории «Б», непревзойденного мастера дешевых, броских и остроумных сатирических хорроров и триллеров.

«Бог велел мне» во многих отношениях можно рассматривать — что сам Коэн с удовольствием делал — как предтечу «Секретных материалов». Но шершавая уличная поэтика 1970-х бесконечно далека от сайфай-телевидения 1990-х, а идеи Коэна относительно устройства вселенной даже более радикальны.

Впрочем, занимает его тут, конечно, не столько небо, сколько земля: фильм жестоко высмеивает увлечение религией и нашу готовность вступать с Богом во взаимовыгодные отношения. А что, если он не тот, за кого себя выдает?

Обаятельный главный герой настолько религиозен, что тайком от своей юной подружки бегает в церковь и не может развестись с давно оставленной женой. Тем болезненнее будет его пробуждение.

Коэн смешивает краски разных жанров — полицейский детектив, хоррор, фантастика, нуар, — пока на его палитре не появляется причудливое кислотное пятно: экзистенциальный эксплотейшн, богоискательский мусор, психоделический трип, запечатленный с плеча в квазидокументальной манере «Французского связного».

Режиссер выдает одну за другой сильнейшие сцены: стрельба на полицейском параде в День святого Патрика (снятая по-партизански с участием малоизвестного еще Энди Кауфмана), допрос улыбчивого мужчины, только что методично убившего свою семью, резня в гарлемской бильярдной, залитые безумным желтым светом встречи героя с антагонистом в исполнении Ричарда Линча.

По сравнению с размышлениями Коэна о непорочном зачатии даже его трилогия про кровожадного младенца-мутанта кажется произведением солидным и сдержанным.

Источник текста: книга «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Трента осеняет идея, что городок Хоббс-Энд, в котором происходит действие книг Кейна, — не вымышленное, а реальное место, и он отправляется туда в компании литредактора (Джули Кармен).

Многоярусный метафикшн, хит рубрики «хоррор-режиссер размышляет о хорроре», куда Карпентер еще вернется с «Сигаретным ожогом». Здесь речь идет главным образом не о кино (впрочем, в финале появится и оно), а о литературе.

«В пасти безумия» — оммаж сразу двум главным классикам жанра, Лавкрафту и Стивену Кингу. С последнего более чем прозрачно списан Саттер Кейн, отсылок к первому тоже не счесть. А поскольку сердца обоих принадлежат Новой Англии, Хоббс-Энд удобно расположился где-то между Аркхемом и Касл-Роком (хотя сам топоним Карпентер взял из своей любимой хаммеровской серии о профессоре Куотермассе).

Вначале мы видим, как главного героя сажают в психушку, и фильм до конца держится за свою амбивалентность: перед нами либо бред сумасшедшего, либо история о том, как весь мир сходит с ума вокруг одного трезвомыслящего человека.

Бедняга Трент, циник и мизантроп, но не злодей, пересекает границу между реальностью и вымыслом так часто, что перестает замечать столбики. Злодеем же иронически, но не без гордости объявляется Кейн (в широком смысле коллега Карпентера), через книги которого в наш мир лезут лавкрафтовские неописуемые монстры.

Режиссер не удержался от того, чтобы чуточку их все же описать, но в фильме есть вещи и ужаснее. Лица прохожих покрываются пятнами и расплываются в бесформенные рожи, картины пытаются что-то сказать, кошмары заедают, как пластинка, заключая героя в одну петлю за другой. Хоррор — это не абстрактная идея, это человек с топором, который медленно приближается к окну ресторана, где ты уткнулся в свой кофе.

Источник текста: книга «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Отойдя от урбанистического технокошмара, Цукамото обратился к костюмному кино, взяв за основу этого фильма ранний рассказ Эдогавы Рампо. Но почтенный жанр и источник не должны вводить в заблуждение — за изысканными декорациями поздней эры Мэйдзи скрывается все тот же бешеный трансгрессивный хоррор, которым знаменит автор «Тэцуо».

На это, впрочем, намекают уже первые кадры, вспыхивающие из черноты титров: крысы и черви, обгладывающие какой-то каркас. Отчаянная цветокоррекция, то статичная, то сверхподвижная камера, хореографические этюды, инфернальный саундтрек — народный хор в гостях у индастриал-группы.

«Близнецы» — что-то вроде «Джекилла и Хайда», но в случае этого доктора метафора Стивенсона наложена на японские представления о мире, помещена в новый культурный контекст. Что, если пресловутая цивилизованность Джекилла — снобизм и слепота?

Важнейший элемент сюжета — эпидемия, которая бушует в близлежащих трущобах; в ключевой, переломный момент Юкио приходится буквально сделать выбор (легко угадать какой) между зараженным ребенком нищенки и покалечившимся спьяну градоначальником.

Другой вероятный родственник фильма — «Связанные насмерть» Кроненберга, кумира Цукамото: близнецы становятся участниками все более озадачивающего, в том числе для Рин, эротического пасьянса.

Многочисленные флешбэки в прошлое персонажей одновременно объясняют и запутывают их настоящее. Чем проще выглядит история, тем извилистее режиссерская мысль (а не наоборот, как обычно). Классовая и сексуальная борьба не рифмуются, но отзываются, накладываются друг на друга отражениями в этом страшном и красивом хайку.

Источник текста: книга «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Одна из жемчужин австралийской «новой волны», фильм новозеландца Уильямса много лет провел в незаслуженном забвении, пока однажды Квентин Тарантино на камеру не признался ему в любви, сравнив с «Сиянием».

Параллель весьма шаткая: этот неторопливый триллер про скелеты в шкафу ближе к Дафне Дюморье, чем к Стивену Кингу, и к Марио Баве, чем к Кубрику. Но мысль, конечно, понятна. Атмосфера и ожидание в «Родственнике» важнее кровавой развязки, а неоготический поросший плющом Монклер с его скрипящими темными коридорами и не менее темным прошлым — центральный персонаж.

Хоррор в доме престарелых — превосходная идея, и Уильямсу, возможно, стоило поменьше показывать старого-нового бойфренда героини (его играет Джон Джаррэтт, будущий садист из «Волчьей ямы») и побольше — опрятных австралийских старичков.

Но и бойфренд пригодится для хорошего кадра, и отдельным старичкам дадут выговориться, и главное сокровище тут, в любом случае, Линда. Мы ровным счетом ничего не знаем про героиню, но в ней столько спокойной эмпатии, столько любопытства, что от нее не оторвать глаз (актриса Керин вместо королевы крика станет детской писательницей).

За кадром пульсируют зловещие синтезаторы Клауса Шульце, в кадре все очень прихотливо: много стекол, светильников и белых простыней, фонтан истекает кровью, со стены подмигивает Эндрю Уайет, оператор стэдикама с увлечением преследует гималайскую кошку. Плюс ударный, по-хорошему безумный третий акт, в котором у этой искусной стилизации под европейские кошмары наконец прорезается австралийский акцент.

Источник текста: книга «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Лора знакомится с двумя сестрами, одна из которых, незрячая и якобы ясновидящая, предупреждает, что Джону грозит опасность. В городе тем временем действительно происходит серия убийств.

По иронии именно самые штучные, нетиражируемые вещи все стремятся повторить — и это случай «А теперь не смотри», фильма невероятно влиятельного и в кино, и в музыкальных видео, несмотря на то, что при попытках разобрать его и выяснить, что внутри, какие-то ключевые детали неизменно закатываются под диван.

Алхимический метод Николаса Роуга, бывшего оператора, принято описывать через его фирменный ассоциативный монтаж. Фильм сложен из цветовых пятен, как церковная мозаика, над которой работает Джон. Что они обозначают и как соотносятся друг с другом, можно понять, только закончив и чуть отстранившись. Ключевое пятно — красного цвета, цвета опасности: макинтош утонувшей девочки то и дело отражается в шарфе, свече, салфетке, фигурке, которая мерещится герою среди каналов.

Но фильм, конечно, не сводится к техническим достижениям и нарративным фокусам, шинкующим течение времени (в скандальной эротической сцене герои одновременно занимаются любовью и одеваются к ужину).

Роуг, который вслед за Хичкоком воспользовался историей Дафны Дюморье, наделяет камеру особенным эмоциональным чутьем, позволяющим находить кинематографические эквиваленты горя, растерянности и страха в архитектурных деталях, поверхностях, тех же цветах.

Венеция, самый дезориентирующий город на свете, застывший, как студень (сравнение из сценария), во времени и пространстве, накрывает героев с головой. Как можно было надеяться на исцеление в месте, состоящем из воды?

Это фильм про зрение, как намекает название, и феноменальный Сазерленд с его пшеничными усами и неважнецким итальянским становится героем античной трагедии не из-за своей потери, а из-за своей парадоксальной, упрямой слепоты.

Источник: книга «100 ужасов Станислава Зельвенского»