Работа историка очень похожа на работу детектива. Мы точно так же устанавливаем обстоятельства произошедшего, «опрашиваем» свидетелей и пытаемся разгадать загадку. Историк, как и следователь, может ошибиться и пойти по ложному пути. Помните, как Жеглов убедил себя в том, что Ларису убил Груздев, и любые аргументы, опровергающие эту версию, даже слушать не хотел?
Можете меня поздравить — я облажался примерно так же. Я тоже уверился, что прототипом инквизитора Антонио Сегеди из новогодней «Сказки средь бела дня» Витковича и Ягдфельда был актёр Русского драматического театра Узбекистана Евгений Петрович Сегеди и даже не стал прорабатывать другие варианты — больно уж интересная получалась история.
Хорошо, что читатели подсказали правильную тропинку.
Ведь если вдуматься, инквизитора Сегеди с актёром Сегеди связывает только фамилия да то обстоятельство, что Евгений Петрович Сегеди и один из авторов сказки, Виктор Станиславович Виткович, были знакомы по совместной работе на «Узбекфильме». Сегеди даже снимался в фильме по сценарию Витковича.
А в остальном — у них даже имена не совпадают! Хотя другим персонажам сказки прототип давал не только фамилию, но и имя (правда, изменённое на западноевропейский лад). Так московский сценарист Иосиф Склют стал в сказке часовых дел мастером Джозефом Склютом.
А теперь давайте вспомним, что мы знаем про инквизитора Антонио Сегеди. Вот что пишут авторы «Сказки средь бела дня», профессиональные киносценаристы Виктор Виткович и Григорий Ягдфельд:
«Днём Антонио Сегеди был инквизитором и пытал поэтов, алхимиков и часовых дел мастеров. А по ночам, запершись в башне, Антонио выращивал белые лилии и делал вечные часы на семи философских камнях — вот эти самые!».
Как выяснилось, в истории советского кино был ещё один человек по фамилии Сегеди — и гораздо более подходящий на роль прототипа инквизитора из сказки. Этого человека звали Антон Дмитриевич Сегеди, он мастерски выращивал цветы — только не лилии, а орхидеи. Но это было хобби, а основная его деятельность…
Сегодня его должность назвали бы «цензором».
Антон Дмитриевич был членом сценарной редакционной коллегии Госкино — то есть одним из тех людей, которые читали новые сценарии. Потом их обсуждали вместе с авторами. А после обсуждения — давали разрешение на реализацию предлагаемого кинопроекта. Или не давали. Или высказывали замечания и отправляли дорабатывать сценарий.
В общем, занимались тем, что профессиональные сценаристы Виткович и Ягдфельд называли «пытать поэтов, алхимиков и часовых дел мастеров».
Информации об Антоне Сегеди осталось немного — всё-таки профессия редактора из тех, что всегда «за кадром». Но кое-что найти удалось.
Антон Дмитриевич Сегеди родился в 1910 году в дворянской семье с венгерскими корнями, внесённой во 2-ю часть родословной книги Смоленской губернии. Семья уже давно обрусела — на русскую службу поступил ещё прапрадед нашего героя, принявший имя Семёна Михайловича Сегеди. В отличие от графов Сегеди, это был не очень знатный и к тому же изрядно обедневший дворянский род. Отец Антона Дмитриевича, Дмитрий Егорович Сегеди (р. 1872), например, всю свою жизнь проработал учителем.
Биография будущего цензора восстанавливается только фрагментарно. Антон Дмитриевич был профессиональным театроведом. До войны, в тридцатые годы, он работал на Северном Кавказе, немало сделав для развития тамошнего театра. В монографии М. М. Магомедханова «Этноязыковые процессы в Центральном, Приморском и Северном Дагестане», к примеру, Антон Сегеди упомянут как «один из организаторов кумыкского, аварского и даргинского национальных театров и один из первых в Дагестане театроведов». Он автор рукописи «Театр народного Северного Кавказа» и статей о дагестанском театре.
Потом у нас большая лакуна, и в конце 40-х мы видим Сегеди уже в Москве — заведующим литературной частью Центрального театра Советской армии. Именно Антон Сегеди, получив «самотеком» по почте рукопись пьесы «Танкисты», разглядел в авторе «божью искру» и в 1953 году вызвал в столицу тогда ещё никому не известного профессионального военного Бориса Васильева.
Вот как пишет об этом в своих мемуарах автор книг «А зори здесь тихие» и «В списках не значился», писатель Борис Васильев:
«В конце апреля 1953-го я получил телеграмму из ЦТСА: “ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО СЕГЕДИ”. Я не знал, что такое “Сегеди” (потом выяснилось, что такова фамилия завлита ЦТСА), но очень обрадовался. <…>
В перерывах между посещениями высокого начальства я полностью располагал собою и делал что хочу. Хотел — ехал в ЦТСА, где уже подружился с завлитом Антоном Дмитриевичем Сегеди. Хотел — писал, читал, ходил в кино или просто болтался по улицам.
Но первым делом я доработал пьесу по замечаниям Антона Дмитриевича. Заодно пришлось изменить и название, поскольку театр уже играл пьесу Аграновича и Листова “Летчики”. Иметь вдобавок к “Летчикам” ещё и “Танкистов” было чересчур, и по согласованию с театром я изменил название на “Офицер”».
Тем, кто забыл, хочу напомнить, что именно выпестованная редактором Сегеди пьеса «Офицер» стала основой для сценария великого, на мой взгляд, фильма «Офицеры».
Однако, помимо работы в театре, Антон Сегеди уже тогда трудился в Главреперткоме, то есть Главном репертуарном комитете — был такой орган цензурного контроля в СССР, созданный в 1923 году. Там он работал в комиссии, которая выдавала театрам разрешения на постановку пьес.
Ну а после упразднения Главреперткома в 1953-м Сегеди поменял профиль — с театра на кино — и перешёл на работу в Главное управление кинематографии (Госкино). Здесь он проработал почти двадцать лет — все 50-е и 60-е, был членом сценарно-редакционной коллегии, а на пике своей карьеры курировал от Москвы все пять киностудий Средней Азии.
По воспоминаниям — очень представительный был мужчина, хоть и без одной ноги. «Колоритнейшая, доложу вам, фигура. Когда он появлялся на костылях, в громоздком, сильно, до рыжины потёртом хромовом реглане в театре или на киностудии, пот прошибал не только слабонервных деятелей наших солнечных республик, но и столичных мастеров. Бледный, никогда не улыбался, отпустить бы ему бороду — готовый Достоевский — скулы, глубоко запавшие, без блеска глаза», — вспоминал автор вышеупомянутой пьесы «Летчики», драматург Леонид Агранович.
При этом жил цензор достаточно скромно. Сначала это была маленькая комната в коммуналке. Как вспоминал Евгений Борисович Чернявский: «К нам въехал Антон Дмитриевич Сегеди, крупный одноногий и брутальный мужчина, причастный к драматическому искусству. В каком-то высоком государственном комитете он надзирал за действиями всех киностудий Средней Азии. Комната, куда он въехал, была тесна, и в коридоре под общим телефоном он выставил свой сундук с книгами по театральному искусству. Сундук был крепкий, полированный, тёмного красного дерева с бронзовой окантовкой. На нём можно было сидеть, говоря по телефону. <…>
Ну, что ж, года через три после описываемых событий нашу квартиру расселили по окраинам, кого куда. Первым со своим сундуком уехал Сегеди».
А в новой квартире всех больше всего поражал не сундук, а подоконник. Как писал тот же Агранович: «Сегеди орхидеи любил — его феноменальный — три квадратных метра подоконник в переулке позади Почтамта, где была баптистская молельня и жил сосед Погребов в том же подъезде на первом этаже, потрясал воображение. На этом, превращённом в оранжерею подоконнике хлопали ставни, загорались и гасли лампы дневного света, в соответствии с оборотом суток; шли дожди, причудливые цветы раскрывались, благоухали, распространяли зловоние — всё автоматически, даже когда Антон Дмитриевич в командировку уезжал».
Смешно, но единственную фотографию брутального цензора Антона Сегеди я нашёл в журнале «Цветоводство» — был такой в СССР.
Вот в этом самом номере 12 за 1977 год на странице 23 — заметка «В гостях у редакции — ветераны любительского цветоводства».
Крайний справа ветеран подписан так: «Андрей Дмитриевич Сегеди — член-корреспондент МОИП (Московское общество испытателей природы, раньше было ИМОИП, но после 1917 года слово “Императорское” забанили — В. Н.), страстно увлекается выращиванием орхидей в комнатах и пропагандирует их культуру».
Орхидеями список хобби «инквизитора Антонио Сегеди» не ограничивался. Ещё он писал смешные рассказы — не для публикации, а для себя и сделал их аудиоверсию за много десятилетий до того, как это стало трендом.
Вот что вспоминает Денис Драгунский в книге «Подлинная жизнь Дениски Кораблёва»: «А ещё была пленка поразительно смешных и полуприличных рассказов Антона Сегеди в исполнении автора. Как мне потом удалось узнать, Антон Дмитриевич Сегеди был каким-то редактором в Госкино, причём свирепым, злобным и придирчивым цензором; рассказывают также, что на республиканских студиях, где он был куратором из центра, он, наоборот, щедро давал фильмам зелёный свет — но с условием, что у них не будет “всесоюзного экрана”: сняли у себя, у себя и показывайте. Но на досуге он сочинял очаровательные рассказики про алкашей и потаскушек».
Что касается «злобного и свирепого» — в оценке профессионального вклада нашего героя в отечественную культуру мемуаристы демонстрируют редкостный раздрай.
Ну вы же понимаете, что человек, «зарубивший» множество проектов, никак не мог, не имел права остаться добреньким Дедом Морозом в воспоминаниях творческих людей, всегда славившихся детской обидчивостью и злопамятством.
Сходятся мемуаристы только в двух вещах: что наш «инквизитор» был очень жёстким и принципиальным человеком и что он был хорошим специалистом — действительно профессионально «шарил» и в театре, и в кино.
Я бы добавил ещё третье — Антон Сегеди, безусловно, был умен. Когда я читал опубликованные обсуждения сценариев А. Кончаловского и А. Тарковского «Начала и пути» (ставшего фильмом «Андрей Рублёв») или «Украли машину» Э. Брагинского и Э. Рязанова (будущий «Берегись автомобиля»), — я заметил, что выступления Сегеди всегда были… со смыслом, что ли?
Понимаете, с тем, что он говорил, можно (и нужно) было не соглашаться, но он всегда говорил аргументированно. Не бил ссылками на авторитеты, не кастовал заклинания в стиле «как нас учат классики марксизма-ленинизма» — а выдавал тезисы и предлагал подумать.
К примеру, обращал внимание собравшихся на то, что Деточкин, если вдуматься, просто меняет шило на мыло — ворует машины у жуликов и продаёт их таким же проходимцам. Это выступление завершалось словами: «У нас такое количество больших людей, поступков благородных и явлений, которые дают и для комедийного жанра материал, что надо крепко подумать — стоит ли вора делать центром симпатии? Мне думается, не стоит».
Периодически масла в огонь подливал и сам цензор, который за словом в карман не лез. Достаточно вспомнить его коронную фразу, которую и сегодня частенько вспоминают — правда, в разном контексте.
Так, неутомимый борец с Советской властью сценарист Борис Добродеев (отец генерального директора ВГТРК Олега Добродеева и дед генерального директора холдинга VK Бориса Добродеева) вспоминал её в таком вот аспекте:
«Был в коллегии главка такой редактор Антон Сегеди, перекочевавший сюда из Главреперткома, где, принимая или отклоняя новые пьесы, он отличался особым рвением. В кинематографе его постоянную мелочную придирчивость, демагогию ощутили на себе очень многие авторы. Его желчность, озлобленность, возможно, были вызваны ещё и тем, что он был инвалидом, передвигавшимся с помощью костылей. Эпатируя творцов, однажды на семинаре в Болшево он с вызовом заявил: “Да, я верный пёс партии. И горжусь этим!” Хотя перестраховка неизбежно сопутствовала в те годы сдаче каждого сценария или готового фильма, цепными псами партии всё же выступали немногие».
А вот легендарный редактор, работавший на фильмах «Я шагаю по Москве», «Тридцать три», «Джентльмены удачи», «Калина красная» и многих других, президент Гильдии редакторов Союза кинематографистов России Ирина Александровна Сергиевская вспоминала эту же фразу совсем по-другому:
«Я считаю, что далеко не все, от кого зависела судьба кино, были “цепными псами соцреализма” — так, если помните, называл себя Антон Сегеди, один из самых остроумных редакторов Госкино».
Третью версию высказал в интервью известный узбекский режиссёр Али Хамраев.
«— Али-ака, вы снимали кино при “советах”, снимали и при “буржуях”. Расскажите, пожалуйста, о руководящей роли Мудрого Центра в вашей кинематографической карьере. Чувствовали ли вы на себе клещи цензуры?
— А ты зря иронизируешь! Это сегодня всё решается просто — откатами, звонками из Администрации Президента, пухлыми конвертами с зелёной начинкой… А в СССР было труднее. Помню, замечательный человек и умный редактор Госкино Антон Дмитриевич Сегеди, страстный любитель орхидей, часто говорил мне в чайхане после плова с хорошим коньяком: “Хамраев, ты мне нравишься, и фильмы твои нравятся, но пойми: я цепной пёс коммунизма, на кого скажут залаять, на того и лаю!”».
Здесь, наверное, уже можно ставить точку, но всё-таки не могу не добавить ещё два штриха к портрету.
Сначала — всё тот же Агранович: «После того как Сегеди приложил руку к запрещению моей первой, безобидно-нежной пьесы “Вера, надежда, любовь”, мы, как ни странно, подружились. Антон любил ходить к нам в гости, сочинил половину текстов для стенгазеты “Один год в строю”, посвящённой первому прожитому году нашего младшего — Марка. Это был апрель 1953 года, только что Сталина потеряли и тряслись в догадках, не будет ли хуже».
Вторая цитата — это январь 1954 года. Опять-таки — еще и года не прошло, как умер Сталин, новая эпоха ещё не наступила, оттепелью даже не пахло, но профессиональный цензор Антон Сегеди на страницах газеты «Советская культура» уже уговаривал творцов перестать пытаться угадать желания начальства, а писать, снимать и ставить то, что хочется.
Вот как начиналась эта программная статья: «В театр пришёл драматург и принёс пьесу с такой запиской: “Настоящая пьеса не является законченной. Автор сознательно не развил как сюжет пьесы, так и характер главного героя. Пьеса будет доработана после получения соответствующих советов (в отношении характера главного героя, степени остроты, оценки правильности “прицела сатиры” и т. д.”.
Почему этот товарищ, как он утверждает, сознательно избрал такой странный путь творчества?
Об этом стоит поразмыслить».
Итак, дело закрыто, прототип найден. Что мы в итоге имеем? Убедительную улику в виде совпадения имени, профессии и страсти к цветоводству. Веские свидетельские показания — ностальгические, колкие, восхищённые и язвительные воспоминания современников. И главное — понимание мотива «преступления» авторов сказки.
Инквизитор Антонио Сегеди оказался не просто вымыслом, а тончайшей, почти алхимической реакцией реальности и авторской насмешки. Сценаристы Виткович и Ягдфельд взяли своего грозного редактора и поместили в волшебную сказку. Это был их способ понять и приручить дракона, у которого они сами были на службе.
История с Сегеди — идеальная иллюстрация того, как работает историческое (да и любое) расследование. Иногда ложный след оказывается ценнее прямой дороги. Он заставляет оглядеться, увидеть детали и в итоге приблизиться к чему-то более глубокому и сложному.
Если бы я сразу нашёл Антона Дмитриевича, я бы, скорее всего, просто похихикал, как сказочники лихо затроллили злого цензора.
Ошибка же заставила меня покопать глубже и вглядеться пристальнее. И увидеть в отрицательном герое живого человека — принципиального, талантливого, трагичного и по-своему красивого, как его капризные орхидеи.
Это пятидесятые годы, друзья. Это такое время.
Мне кажется, таким «инквизитора Сегеди» и стоит запомнить: не монстром и не ангелом, а яркой и противоречивой частицей огромной и непростой эпохи, отбросившей в нашем искусстве длинную сказочную тень...
Уф, успел закончить Сегеди в старом году.
Почтенные читатели, я ненадолго исчезну, не пугайтесь - надо кровь из носу доделать один большой проект.
С наступающим Новым годом вас, друзья мои!
Пусть он будет лучше этого.
