28 августа в России отмечают праздник, ставший в последние годы, к сожалению, очень актуальным, — День военного медика. Эту дату связывают с указом Александра I, утвердившего в 1805 году создание «Медицинской экспедиции Военного министерства» (впоследствии преобразованной в Главное военно-медицинское управление — ГВМУ). По задумке, это ведомство должно было координировать все звенья медицинской службы армии: от фронтовых перевязочных и медицинских обозов до тыловых госпиталей. Но эта координация долгое время существовала лишь на бумаге. Работа военных врачей оставалась ежедневным подвигом и зависела от мимолётных настроений военного командования не меньше, чем от обстрелов и наступлений противника. Какой-то порядок в их работе начал устанавливаться довольно поздно — позднее, чем в большинстве армий Европы. Однако именно в России в середине XIX века появился человек, который вывел медицинскую службу и оперативную «полевую» хирургию на новый уровень. Благодаря ему и его научным работам за все военные кампании XIX века были спасены десятки, а может, и сотни тысяч жизней. Сегодня его имя знают и помнят все. Это — Николай Пирогов.

Пирогов в каком-то смысле — «идеальный герой» для любой власти и эпохи. До революции его прославляли как талантливого хирурга и учёного, героя войны, верного слугу своего отечества. В советское время он считался материалистом и почти революционером (как же, ведь лечил Гарибальди!). Наконец, при нынешней власти, которая вообще очень любит преувеличенные, «театральные» действия, Пирогова предлагали и вовсе канонизировать как православного святого. Он действительно жил и действовал самозабвенно, как подвижник или революционер. Но жизнь свою целиком и без остатка посвятил только одному — хирургии.

Медициной Николай Пирогов, родившийся в 1810 году (он был 13-м ребёнком в богатой московской семье), увлекался с раннего детства. Говорят, уже в 8 лет он играл в доктора и устраивал приёмы для домочадцев, а в 14 (приписав себе два года) поступил на медицинский факультет Университета. В этом ему помог друг семьи, известный врач Ефрем Мухин, которого Пирогов позднее называл своим «духовным отцом». Но благополучное детство для Николая быстро закончилось: семья обеднела, и ему не хватало денег даже для того, чтобы купить университетский мундир. Приходилось в жару сидеть на лекциях в шинели. Несмотря на эти трудности, в 1828 году он всё-таки окончил курс и, получив звание лекаря, был зачислен в воспитанники Профессорского института, открытого при Дерптском университете.

Да, в столицах для юного медика места не нашлось, но Дерпт (нынешнее Тарту) был тогда далеко не провинциальным городком. Дерптский Университет, куда Пирогов попал в 18 лет, был одним из важнейших культурных центров Российской Империи. В Дерпте бывали знаменитости (например, поэт Василий Жуковский, который проводил там время у ног своей безответной возлюбленной, или Владимир Даль, учившийся, как и Пирогов, на медицинском факультете), там преподавали известные профессора, и вообще этот университет был своего рода «кузницей» профессоров для других университетов России. Туда стремились, там было всё — и разгульная студенческая жизнь, и концерты, и обсуждение литературных новинок… Однако Пирогова всё это очень мало интересовало, он буквально «горел» хирургией. Ещё в Петербурге он не пропускал ни одной лекции Мухина, который тогда заведовал Кафедрой судебной медицины, и участвовал в тысячах вскрытий в анатомических театрах. Можно сказать, что среди мёртвых тел Пирогов проводил тогда больше времени, чем среди живых. Сам он утверждал, что однажды за полтора месяца провёл 800 вскрытий. В результате (что очень важно для хирурга) он идеально знал анатомическое строение организма именно что «наощупь». Это трудно представить, но уже в 18 лет для Николая работа со скальпелем была сродни увлекательному путешествию, в которое он самозабвенно отправлялся вновь и вновь.

Эта страсть, которую многие сочли бы болезненной, сопутствовала ему все годы жизни. И в Берлине, куда он отправился после Дерпта, и позднее в Петербурге он при любой возможности продолжал работать с трупами, посещая морги и анатомические театры. А если такой возможности не было, работал с трупами и ещё живыми тушами животных (говорят, в Берлине Пирогов ездил на бойни едва не каждый день). В Дерпте, правда, бойни отсутствовали, а немногочисленные местные жители умирали редко и неохотно, поэтому Пирогов изучал анатомию на мелких домашних животных. Вивисекция в те времена не считалась преступлением, студенты и профессора её воспринимали как нечто само собой разумеющееся...

Друзья и знакомые посмеивались над его увлечённостью, но факт остаётся фактом: умение Пирогова работать со скальпелем поражало многих коллег. Сам он говорил, что «скальпель должен идти легко, без малейшего нажима, как смычок у скрипки» и что «любую, даже самую сложную операцию подчас можно выполнить одним надрезом». Не раз ему приходилось это доказывать — и за считанные минуты делать операции, на которые у других уходили часы. Например, однажды в Дерпте он на глазах у студентов удалил камни из мочевого пузыря всего за полторы минуты. А надо сказать, быстрота для хирургов в те времена была едва ли не важнейшей добродетелью, ведь наркоза ещё не существовало…

Но не только опыт и инстинктивное умение помогали Пирогову, но и внимательное штудирование научной литературы. Он и сам писал одну за другой статьи, описывая в них строение организма и новые операционные техники. А уже в 1833 году (то есть в 23 года!) защитил диссертацию на степень доктора медицины о перевязке брюшной аорты при аневризме паховой области — и был направлен для продолжения учёбы в Берлинский университет. Там, в известном госпитале Шарите, он три года продолжал свои штудии. Впрочем, уже тогда немецкие коллеги мало чему могли научить Пирогова, разве что давали ему практику, хорошие инструменты и уроки немецкого языка. Ему впору было самому учить студентов хирургии.

Да, Пирогову едва исполнилось 26 лет, а его (по окончании немецкой стажировки) уже должны были принять на должность профессора в Московский Университет. Но по дороге в Россию он заболел, и два месяца пролежал в Риге с тяжёлым воспалением лёгких. Учебный год начался, и на профессорскую должность взяли другого выпускника из Дерпта, а Пирогову предложили вернуться в Дерптский Университет, благо из Риги ехать туда недалеко. Вообще-то в Дерпте медицинские кафедры традиционно возглавляли немцы, но для Пирогова сделали исключение — и он был избран первым в истории Университета русским профессором кафедры теоретической и практической хирургии. К радости студентов и коллег — и на горе окрестным кошкам и собакам. Впрочем, до них скальпель Пирогова добирался теперь реже, поскольку он был занят операциями и преподаванием, плюс написанием монографии. Именно тогда он создал самую известную свою книгу, которую хирурги во всём мире изучают до сих пор: «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций». Смысл её был в том, что анатомия глазами хирурга — это совсем не то же, что видят при вскрытии. Живое тело имеет свой анатомический атлас, который должен стать путеводителем при любой операции.

Эта книга мгновенно была переведена на множество языков, и уже в 1839 году, выехав на стажировку во Францию, Пирогов видел её на столах и в руках французских коллег. Но сам надолго во Франции не задержался — теперь его наконец ждала российская столица. Там он возглавил кафедру хирургии в Медико-хирургической академии и руководил Военно-сухопутным госпиталем, а вскоре (о, блистательная карьера, ему ведь было тогда всего 36 лет!) был избран членом-корреспондентом Императорской Академии Наук, получил титул статского советника... К чему ещё стремиться?

Но Пирогов, не в укор ему будет сказано, как и прежде, стремился к моргам и анатомическим театрам. Он разработал теперь «ледяную анатомию», рассекая замороженные на январском морозе трупы. Это позволило создать новые атласы внутренних органов и ещё на шаг продвинуть вперёд хирургические методы, которые вскоре довелось опробовать в действующей армии.

Да, в 1847 году, в 37 лет, он в первый раз отправился на фронт, на Кавказ, где почти полгода проработал хирургом во Владикавказской крепости. Ему нужно было самому увидеть и понять, как устроена работа врача на войне. И он многое в ней изменил. Уже тогда он начал применять для перевязок бинты, пропитанные крахмалом, и, главное, впервые в истории медицины в полевых условиях провёл операцию под наркозом (который был изобретён за год до того американцем Уильямом Мортоном, но до тех пор применялся только в клиниках). Операция прошла успешно, и во время осады крепости Салты Пирогов провёл ещё сто или двести таких операций, доказав, что эфир безопасен. С этого момента он требовал, чтобы все операции выполнялись только так и «пузырёк с эфиром стал бы таким же обязательным в реквизите хирурга, как скальпель». Правда, некоторые коллеги Пирогова отнеслись к нововведению скептически. Врач Эраст Андреевский не без иронии замечал в своих записках: «Пирогов завонял своим эфиром весь лагерь, к общему удивлению всех, привёл Новосёлова, раненного под Чохом, в бесчувственное положение так, что он ревел благим матом и страшно метался во время длинной и совершенно бесполезной операции, которую потом через несколько лет поправил И.В. Буяльский в Петербурге (отыскав пулю, которую никак не удалось Пирогову)». А некий Андреевский замечал, что «нельзя выдумать ничего глупее, как употребление эфира по методе, изобретённой Пироговым, в лагере, под неприятельскими выстрелами, на кальянных пуховиках и тогда, когда нечем одеться против дождя и холода». Но врачи — народ консервативный и ревнивый, новшества принимающий неохотно. И всё-таки наркоз в полевой медицине благодаря Пирогову скоро прижился.

Все у Пирогова получалось легко. Всё, кроме поиска спутницы жизни.

Это, конечно, отдельная страница его биографии, и её в официальных жизнеописаниях обычно пропускают. Между тем, ничего обидного тут нет. Просто работа занимала почти всё его свободное время, и, задумавшись о женитьбе в 30 лет (тогда он ещё работал в Дерпте), Николай пошёл самым простым путём. Он давно заметил Катеньку, очаровательную дочку одного из своих коллег по Университету, и убедил себя в том, что испытывает к ней нежные чувства. Но Катенька ответила возмущённым отказом. И друг её семьи, поэт Василий Жуковский, поддержал девушку: «...Что это ещё Вы пишете мне о Пирогове? Шутка или нет? Надеюсь, что шутка. Он, может быть, и прекрасный человек, и искусный оператор, но как жених он противен!».

Нельзя сказать, что сердце Пирогова было разбито (как хирург он вообще не применял такие термины), но в итоге он задумался — и решил сам для себя нарисовать в словах портрет будущей жены. По привычке всё ясно формулировать он (подобно героям романа Чернышевского) написал даже статью на эту тему. Правда, нигде её не публиковал, но дал прочитать друзьям и знакомым. И вскоре девушка, подходящая под его описания, нашлась. Кстати, её тоже звали Катенькой. Это была Екатерина Дмитриевна Березина, 24-летняя дворянка, внучка графа Татищева. Дело было уже в Петербурге, где карьера Пирогова поднялась на новые высоты, так что он был теперь вполне завидным женихом. Но вот только супруге его пришлось несладко. В полном соответствии со своей «статьёй о жене» Пирогов заключил с ней что-то вроде брачного контракта: никаких увеселений, театров, балов и гостей! Общаться только с одной подругой (выбранной самим Пироговым). Соблюдать в доме тишину, не мешать мужу работать. И так далее, и так далее… Такие «домостроевские» порядки. При этом Пирогов тогда не был религиозен, напротив, скорее (как большинство врачей той эпохи) склонялся к атеизму. Но считал, что семейная жизнь учёного не должна быть обременительной.

И Екатерина старалась как могла. Три с половиной года совместной жизни она читала длинные французские романы, скучала, чахла, родила Николаю двоих детей. И после вторых родов умерла из-за осложнения от менингита. Даже такой гениальный хирург, как Пирогов, не мог ничего сделать. Она тихо и безропотно отошла в мир иной.

После её смерти, оставшись с двумя малолетними детьми на руках, Николай чуть не сошёл с ума. Каялся, полагая, что целиком виноват в случившемся. Метался, не знал, что делать. Отдал детей на иждивение своей престарелой матери и уехал на полгода работать за границу. Потом вернулся, забрал снова детей к себе. Начал писать статьи про педагогику. И понял, что не справляется. Ни с воспитанием детей, ни со своим одиночеством.

Тогда-то в его жизни и появилась баронесса Александра фон Биструм, внучатая племянница мореплавателя Крузенштерна. Юная девушка просто вызвалась помочь великому хирургу — а он её помощь благодарно принял. С самого начала они условились, что не будут маскировать свой прагматичный союз словами о любви. Что будут просто друзьями.

И, разумеется, между ними почти тотчас вспыхнула любовь.

Своих детей у них не было, но сыновей Пирогова Александра вырастила и, что называется, «вывела в свет». Один стал физиком, другой — историком и археологом. Сам же Николай был настолько счастлив с нею, что, уезжая куда-нибудь, всегда брал с собой гипсовый слепок её руки (которого нежно касался по вечерам — это сделалось для него своеобразным ритуалом), и каждый день писал ей нежные письма, ставшие своего рода лирическим и философским дневником.

По этим письмам, между прочим, видно и то, как менялось его мировоззрение. Уже после смерти первой жены Пирогов открыл для себя Евангелие (как многие люди той эпохи, он «из-под палки» в гимназии Писание не читал). Позднее в книге «Вопросы жизни. Дневник старого врача» он писал: «Мне нужен был отвлечённый, непостижимо высокий идеал веры. И, принявшись за Евангелие, я нашёл для себя этот идеал». Именно так, судя по письмам и воспоминаниям, он принимал теперь христианство — как идеальное, символическое выражение «вселенского разума». Истинным прихожанином он не стал, но всё-таки в церковь иногда заглядывал — если позволяла работа.

А она почти не позволяла.

В октябре 1853 года Османская империя объявила России войну, а в 1854 году началась осада Севастополя, и Пирогов вновь отправился на фронт. Но эта война была несравнимо более кровопролитной, нежели действия на Кавказе. И медицинская служба оказалась ещё менее к ней подготовлена:

«Я никогда не забуду моего первого въезда в Севастополь. Вся дорога от Бахчисарая на протяжении 30 вёрст была загромождена транспортами с ранеными, орудиями и фуражом. Дождь лил как из ведра, больные и между ними ампутированные лежали по двое и по трое на подводе, стонали и дрожали от сырости; и люди, и животные едва двигались в грязи по колено; падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали раздувшиеся животы павших волов и лопались с треском; слышались в то же время и вопли раненых, и карканье хищных птиц, целыми стаями слетавшихся на добычу, и крики измученных погонщиков, и отдалённый гул севастопольских пушек», — писал Пирогов.

Едва вступив в должность главного хирурга осаждённого города, Николай начал реорганизацию всей медицинской службы. Впервые в России он предложил распределять раненых по степени тяжести на пять категорий: безнадёжных и смертельно раненых (которым требовались обезболивание и священник); тяжело и опасно раненых, требующих срочной помощи; тяжело раненых, способных пережить доставку в госпиталь после оказания срочной помощи; раненых, подлежащих отправке в госпиталь, и легкораненых, которым помощь можно оказать на месте. Этот страшноватый в своей прагматичности «конвейер» неожиданно оказался спасительным — и сразу снизил смертность в десятки раз. Сам Пирогов в течение полугода почти не спал, день и ночь проводя операции (он и его помощники за это время оказали помощь более чем 5000 раненым!). И одновременно он успевал придумывать новые методы лечения, например, гипсовые повязки при переломах, которые применяются повсюду в мире до сих пор. Среди солдат севастопольского гарнизона о Пирогове ходили легенды, вера в его безграничное могущество доходила до смешного. Рассказывают, будто однажды на перевязочный пункт принесли даже тело без головы — в полной уверенности, что «великий Пирогов» сумеет к нему голову уж как-нибудь пришить.

И ещё благодаря Пирогову в Севастополе — впервые в истории войн — появились сёстры милосердия. До тех пор считалось, что женщинам на войне нет места. Они могли помогать разве что в тыловых госпиталях — но уж точно не на поле боя. Всё изменилось, когда в Севастополь приехали сёстры милосердия Крестовоздвиженской общины, работу которых (по просьбе великой княгини Елены Павловны) организовал Пирогов. Самоотверженные девушки спасли во время осады сотни солдатских жизней, вынося и вывозя раненых из-под огня и ухаживая за ними под обстрелом. Удивительно, что практически одновременно, в декабре 1854 года, сёстры милосердия появились и с другой стороны фронта — благодаря Флоренс Найтингейл, легендарной английской медсестре, также наладившей вместе с подругами помощь британским военным под Севастополем «на общественных началах». До сих пор историки спорят, кто был первым — русские или английские медсёстры? Впрочем, так ли это важно…

Всё равно, война Россией была проиграна. И именно Флоренс Найтингейл в 1856 году установила под Севастополем крест — в память о своих соратницах (впрочем, до наших дней он не сохранился). А Пирогов вернулся в Петербург и там предстал с докладом о состоянии медицинских войск перед Александром II.

Но доклад Пирогова, в котором он рассказывал об ужасах войны, о плохой организации служб и требовал уделять больше внимания спасению солдатских жизней, Императору не понравился. В конце концов, зачем беречь «пушечное мясо»? Это тогда (как и сейчас) считалось не в российских традициях. И Пирогова «за лишнее усердие» осторожно отстранили от медицинских дел. Он был направлен в Одессу, исправляющим обязанности попечителя Одесского учебного округа, а позднее переехал работать в той же должности в Киев. Николай честно старался войти в курс дела и даже написал несколько статей о педагогике. Но, конечно, это было не вполне его поприще. В конце концов, в 1861 году он рассорился с начальством и удалился от дел, уехав в своё небольшое поместье под Винницей.

Теперь это поместье (при котором он открыл свою больницу) сделалось основным его местом жительства. Правда, отлучался он часто и надолго. В первый раз — когда его назначили руководить обучающимися за границей русскими кандидатами в профессора. Тогда, в 1862 году, он отправился в Гейдельберг и пробыл за границей почти четыре года. Но там он, конечно, не только руководил учебным процессом, но и продолжал лечить пациентов, выезжая на операции в разные города Европы. Уже осенью 1862 года по многочисленным просьбам коллег он отправился в Италию, чтобы осмотреть раненого Гарибальди, который томился тогда под арестом в форте Вариньяно. Пирогов подтвердил правильность диагноза и тактику лечения (некоторое время перед этим врачи под руководством профессора Джиакомо Замбелли извлекли пулю из ноги), а также настоятельно рекомендовал отказаться от ампутации, за что получил огромную благодарность Гарибальди. А себе — ещё слегка подпортил карьеру, поскольку при дворе его поступок не простили.

Но, впрочем, были в Европе у Пирогова и совсем другие пациенты, например, он на протяжении нескольких лет консультировал и лечил канцлера Германии Бисмарка. И, надо сказать, немцы об этом тоже не забыли. Когда во время Второй Мировой войны они оккупировали Украину и дошли до Винницы, по приказу командования Абвера у склепа Пирогова был выставлен почётный караул (заодно охранявший могилу от мародёрства). Но это — потом...

А пока Пирогов совсем не собирался умирать. Он работал не покладая рук, буквально день и ночь, с 1866 года снова занимался делами своей больницы под Винницей, писал монографии, оперировал и порой выезжал (но уже только в качестве медика-консультанта) на фронт. Ему довелось побывать ещё на двух войнах — на франко-прусской (в качестве сотрудника Красного креста) и на русско-турецкой. Ведь на человеческий век войн всегда хватает. «Война — что это, как не нечто непроизвольное, глубоко затаённое в самой природе человеческих обществ! И войны, и каждая война имеют так же, как и эпидемии, свои фазы и свои периоды», — с грустью писал в конце жизни Пирогов. Ему больше не хотелось никуда выезжать. Жить в своём поместье, лечить людей, работать над книгами — вот что казалось единственной отрадой.

Но в 1881 году он заглянул ещё раз в свой родной город, где «в связи с пятидесятилетней трудовой деятельностью на поприще просвещения, науки и гражданственности» ему присвоили звание почётного гражданина Москвы. А потом вернулся под Винницу, где ему, как он сам говорил, особенно хорошо работалось и дышалось. Там же он встретил и свои последние дни.

Хотя Пирогов и был замечательным диагностом, болезнь подкралась к нему неожиданно. Рак горла. Он развивался стремительно. Только весной 1881 года хирург обнаружил у себя первые признаки болезни, а уже в сентябре она вошла в терминальную стадию, и 23 ноября 1881 года Николая Пирогова не стало. Он не успел оставить никаких завещаний. Только несколько неоконченных рукописей, статей и монографий. Но там, где у обычных людей биография заканчивается раз и навсегда, у Пирогова неожиданно открылась её новая страница. Своего рода «жизнь после смерти», причём — буквально, во плоти.

Эта идея пришла его безутешной вдове, Александре. За долгие годы жизни с великим хирургом она сама уже начала немного разбираться в медицинских вопросах, а к тому же незадолго до смерти Николая они вместе читали и рецензировали рукопись книги Давида Выводцева, ученика Пирогова, о новейших составах для бальзамирования. И она решила попробовать забальзамировать тело мужа. Выводцев согласился сразу — но нужно было ещё добиться разрешения Священного Синода на такой экстравагантный шаг. Почти немыслимое по тем временам дело! Тем не менее, на четвёртый день после смерти Синод прислал согласие на бальзамирование, «дабы ученики и продолжатели благородных и богоугодных дел Н.И. Пирогова могли лицезреть его светлый облик». Единственным условием было, чтобы саркофаг с телом находился ниже уровня земли, как в могиле. И Выводцев немедленно приступил к делу.

Учёные до сих пор не могут точно определить, какой состав он применял. Но эффект вышел потрясающий: с тела Пирогова пропали уже появившиеся было трупные пятна, оно даже порозовело, и его состояние стало таким, будто великий хирург лишь только что испустил последний вздох. Увидев это, многие крестились, и уже тогда начали шептать про «нетленные мощи». Неудивительно, что склеп Пирогова, где тело хранилось в стеклянном саркофаге, очень скоро стал местом паломничеств. А когда спустя несколько лет над ним построили часовню, удержу от паломников и вовсе не стало. Вопреки здравому смыслу и церковным запретам началось так называемое «местное почитание» святых мощей Пирогова. Оно продлилось до самой революции, когда лишь чудо спасло могилу хирурга от пролетарских борцов с религией. Но, впрочем, спасло не до конца — всё-таки в 20-е годы одно из стёкол саркофага кто-то разбил, и из него украли серебряный крест и шпагу, с которой Пирогова похоронили. Но сам Пирогов пережил (вернее сказать «переумер») и это — разве что слегка заплесневел.

Перед войной собрались было его наконец похоронить (мол, в СССР должна быть только одна мумия, известно кого — в мавзолее и на Красной площади!), но не успели: в Винницу пришли немцы. А в 1944 году, когда Винницу отбили, по приказу Сталина телом Пирогова занялись сотрудники Мавзолея. И с удивлением обнаружили, что оно, несмотря на все обрушившиеся на него напасти, сохранилось куда лучше, чем тело вождя пролетариата. В чём тут секрет? Чтобы понять это, Пирогова ещё раз забальзамировали, и с тех пор, до самого распада СССР, продолжали следить за его состоянием, сохраняя в склепе постоянную температуру. А дальше стало ясно, что это — уникальный объект, самое старое из «современных» забальзамированных тел, которому уже полтора столетия. И украинские специалисты продолжают бережно хранить его до сих пор. До войны, которую в России называют «СВО», они сотрудничали с российскими институтами, теперь приходится полагаться на свои силы. Но их хватает. Украинское государство продолжает давать на это какие-то деньги, и никто от тела русского фронтового хирурга избавляться не призывает.

Правда, в 10-е годы XXI века в самой России стали раздаваться голоса, требовавшие вернуть «нашего» Пирогова — и канонизировать его как святого. В конце концов, нетленные мощи на дороге не валяются! Но тут началась война с Украиной — и на фоне потери русской православной церковью Киевской Лавры стало уже как-то не до Пирогова. Его тело так и остаётся сегодня в фамильном склепе под Винницей — в местах, которые он сам когда-то выбрал себе в качестве «малой родины». Там, очевидно, и останется навсегда.

Вот такая история человека, спасшего тысячи жизней на войне — и от войны. Его книги и атласы до сих пор изучают студенты-медики, его именем названы многие хирургические приспособления, в честь него зовутся больницы и госпитали, улицы и переулки. А в Тарту (ранее Дерпт), в старинной части города, перед главным зданием университета, расположен сквер Пирогова, где установлен памятник великому хирургу. И это единственное место во всей Эстонии, где в любое время можно распивать спиртное прямо на улице, так что, пожалуй, ни у какого другого памятника не услышишь столько смеха и весёлых голосов.

И это ещё раз доказывает, что бессмертие у человека может быть весьма разнообразным.

Для подавления немецкой артиллерии, Петров предлагает использовать корабельную артиллерию, но так уж получилось что все корабли по приказу Октябрьского отправили на Кавказ, Петров же предлагает корабли вернуть. Октябрьский же заявляет, что его задача сохранить флот, на такое заявление Петров начинает орать что их задача отстоять город.

Петров распекает Октябрьского за то, что морякам десантникам до сих пор не сменили форму и в качестве эксперта вызывает Людмилу Павличенко, чтобы она подтвердила что в пехотной форме выжить легче чем в морской. Пересильд заявляет, что китель она убьет в первую очередь, а вот генерала придётся немного поискать.

Кстати ни о чем подобном Людмила Павличенко не рассказывала, да она будучи уже в Севастополе какое то время пролежала в госпитале, так как рана на голове не заживала, периодически она выбиралась в город. Ей предлагали пойти в морскую пехоту после выздоровления, но Павличенко от этого предложения отказалась предпочитая после выздоровления воевать в Чапаевской дивизии. С генералом Петровым она встречалась, он назначил её командовать снайперским взводом и сообщил о повышении воинского звания. В фильме же генерал Петров сообщает, что если врачи дадут добро, то пускай Пересильд воюет.

Пересильд подходит к Борису и требует, чтобы он подписал справку о выздоровлении , но тут слышит знакомую фамилию срывается с места начинает искать Жука и видит как в город входит Чапаевская дивизия. Девушка снайпер сообщает Людмиле о смерти капитана и передает его винтовку. Вот так толком не начавшись, первая любовная линия оборвалась, но ведь еще имеется Боря который влюблен в Людмилу.

Хот Боря и не хочет отпускать Людмилу на фронт , он все таки пишет ей в справке, что она годна к строевой службе, за что получает поцелуй. А нас опять переносят в Белый дом к Элеоноре Рузвельт, которая учит дремучую и дикую советскую девушку быть ЖЕНЩИНОЙ. Элеонора дарит Людмиле платье, в ответ получает пилотку, после чего обе сидят за столом и коньяк пьют, после чего нас переносят обратно в Севастополь на ноябрь 1941 года. Сидит Людмила в землянке к ней заходит Маша у которой кроме шуры-муры ничего нет в голове.

В землянку к двум подругам, с котелком полных ЩЕЙ, заходит новый командир Людмилы-капитан Киценко и ставит своей подчиненной боевую задачу, совершить диверсию в тылу противника и грохнуть вражеского снайпера. В время ужина любвеобильная Машам во всю флиртует с капитаном, видимо летчика Гриши ей маловато будет.

По ранней зорьке двое снайперов выдвинулись к немцам в тыл. Людмила лежа на позиции, забавы ради, ранила два раза немецкого связиста, капитан его добил. После чего они с позиции уходит и капитан высказывает Людмиле свое недовольство таким садистским поступком. Ну а дальше идет песня Виктора Цоя "Кукушка" в исполнении Полины Гагариной, сопровождаемая нарезками начала новых любовных отношений между капитаном и Юлией Пересильд.

Музыка заканчивается, Людмила с капитаном начинают отстрел фашистов, отмечающих у ёлки Новый год. Для группы фашистов наступающий 1942 год явно не задался. Только вот где то, как Людмила как командир снайперского взвода, обучала пополнение навыкам снайперского дела? И почему нам показывают только двух снайперов, в то время как в реальности в битве за Севастополь действовал далеко не один советский снайпер?

Далее Людмила в Новогоднюю ночь находится в клубе и в компании прочих солдат и офицеров слушает выступление девочки, которая декламирует стихи Константина Симонова "Убей его", написанные в июле 1942 года и опубликованное в газете «Красная звезда» 18 июля 1942 года — на следующий день после начала Сталинградской битвы.

Людмила знакомит военного врача Бориса с капитаном Киценко, и все собравшиеся в клубе люди, под оркестр и бухло, начинают отмечать Новый год. Людмила уходит за стаканами, а Боря с капитаном начинают выяснять отношения, кто из них двоих больше любит Людмилу. Но тут раздается какой то шум, оказывается какой то матрос, начал приставать к Людмиле. Капитан идет на шум, бьет пьяного матроса в морду, за то что он назвал Людмилу нехорошим таким словом, начинается драка.

Но драчунов вскорости разнимает, после чего капитан целует Людмилу. Нда, лучше бы вместо безобразной сцены с дракой, показали бы лучше вылазку группы снайперов с разведчиками к хутору Макензия и устроенный там переполох.

Людмила Павличенко. Я снайпер. В боях за Севастополь и Одессу

Но вместо этого нам показали драку и новый любовный роман Юлии Пересильд с капитаном. А ведь никуда не делся любящий Людмилу врач Борис.

Раскидывая стоящие у стены Красные флаги влюблённые целуются, а затем стоят у пробоины, любуются окружающими видами и говорят о любви. Кстати Киценко Алексей Аркадьевич реально существовавший человек. Только вот знакомство его с Людмилой произошло в середине декабря 1941 года при совершено других обстоятельствах и звание у него на то время было младший-лейтенант.

И почему в фильме под громким названием "Битва за Севастополь" не показать как Красная Армия отбивала второй штурм, тем более что про это у Людмилы Павличенко тоже в воспоминаниях написано.

К тому же в ходе боев в декабре 1941 года Людмила Павличенко была снова ранена, но в фильме про это не сказано ни слова.

Кстати, от смерти тогда Людмилу спас, именно младший лейтенант Киценко, он нашел её раненую в лесу и отнес к советским позициям, где ей уже оказали первую помощь. Тут же у нас в фильме просто любовь-потому что сценаристам так захотелось.

После короткой любовной сцены, нас переносят уже в Чикаго. Один делец предлагает Людмиле контракт, обещая заплатить ей за фото на обложке журнала. За Людмилой с недовольной рожей наблюдает Николай Красавченко. Людмила барыгу отсылает к Николаю и говорит, это её агент, пусть с ним и договаривается.

Людмилу к себе в гримёрку зовет американский музыкант, но тут появляется недовольный Николай и портит всю малину, начиная при всех орать на Людмилу. Нда-взяли и опустили в фильме Николая Красавченко, сделав из него злобного, неадекватного завистника и истеричку. Не обращая на злобную рожу Николая никакого внимания, Людмила с музыкантом заходит в гримерку. В гримерке Вуди Гатри поет Людмиле песню, написанную после визита в США в 1942 году в составе советской делегации самой результативной советской женщины-снайпера Людмилы Павличенко.

Под песню Вуди Гатри нас опять переносят на весну 1942 года под Севастополь и демонстрируют очередную нарезку кадров, показывая очередные любовные похождения Пересильд на фронте

Тут Маша признается Людмиле что хочет ребенка и Гришка не против. Ну и дальше в том же духе, как и положено в российских фильмах о Великой Отечественной войне. Ведь нам так этого в фильме о войне не хватало. Кстати история любви Людмилы и Алексея в реальности может и выглядит буднично, но уж точно романтичнее чем это показали в фильме.

После выписки из госпиталя Людмила с Алексеем подали рапорт командованию с просьбой оформить отношения установленным образом. Рапорт подписали и комбат лейтенант Дромин, и комполка майор Матусевич. Эту бумагу, заверенную полковой печатью, приняли к исполнению в штабе 25-й Чапаевской дивизии.

После очередной удачной охоты Людмила с капитаном приходят на свадьбу Маши. Но оказывается что Гришу убили, так свадьба превратилась в поминки. У Маши случается истерика и Людмила успокаивает подругу. Маша уходит, Людмила говорит Алексею что хочет от него сына. Алексей молчит, Людмила уходит. Волшебный российский монтаж и мы опять находимся в Чикаго.

В гримерке, находятся Элеонора с Людмилой, туда заходит Николай Красаченко, приносит с собой советскую форму. Далее злобный коммунист начинает на Людмилу наезжать, дескать что ты на себя такое напялила, да и вообще ты не женщина а советский солдат, так что возьми и приведи себя в порядок.

Под давлением злобного коммуниста, Людмила переодевается в советскую форму, а Элеонора с презрением смотрит на советского упыря. Ничего не скажешь, досталось от бездарных сценаристов Николаю Красавченко, ох досталось, так оплевать человека это надо постараться. Николай уходит, Людмила переодевается, Элеонора видит шрамы у неё на спине и спрашивает что же они с ней такого сделали.

Далее волшебный российский монтаж, мы снова оказываемся в Севастополе. Алексей с Людмилой идут между деревьями. Тут Алексей наступает на сигнальную ракету. По сигналу ракеты, немцы начинают артиллерийский обстрел. Наши герои убегают от разрывов снарядов, но их взрывом снаряда накрывает, Алексей погибает. На этом вторая любовная линия заканчивается.

Кстати Алексей погиб совершено не так как фильме показали, но про это чуть попозже. А где же хотя бы противостояние Людмилы против немецких снайперов? Где хоть одна снайперская дуэль, ведь такого тоже хватало.

Но нет, вместо этого нам показывали только отдельные нарезки. Ну а теперь про тяжелое ранение Алексея. Случилось это 3 марта 1942 года. В реальности Леонид Киценко, сам того не предполагая, защитил свою любимую: в тот день, за пару минут до внезапно начавшегося миномётного налёта немцев, Киценко приобнял Павличенко за плечи.

В результате, когда очередная мина разорвалась рядом с молодожёнами, наибольшее количество осколков получил именно Киценко. Алексею сделали операцию в госпитале, отняли левую руку, так она была перебита осколками. Умер Алексей четвертого марта, Людмила находилась все это время рядом с ним. Людмила тяжело переносила утрату любимого мужа и долго не могла взять в себя в руки, но потом справилась и продолжала и дальше отстреливать фашистов.

Тут же Юлия Пересильд с каменным выражением лица, для пущего драматизма, тащит на себе иссечённого осколками Алексея, а потом бьется в истерике. В следующей сцене, раненая в спину Людмила находится в госпитале, Борис сообщает ей о гибели Алексея. Так же Борис сообщает, что Людмила теперь комиссована, но тут с фотоаппаратом приходят злобнее упыри из НКВД и говорят, что о комиссовании не может быть речи, так как Людмила непросто боец а СИМВОЛ, а символ нельзя комиссовать.

Злобный упырь заявляет Борису, что фашисты сообщили о смерти Людмилы, и уже готовят третий штурм. А так как наши бойцы идут в бой с её именем, поэтому в подтверждении того что Людмила живая её надо сфотографировать. Ой как фильмом "Враг у ворот" пахнуло, ведь по сути там тоже была похожая ситуация, когда злобные комиссары начали лепить из Василия Зайцева СИМВОЛ.

Вопреки возражениям Бориса, на Людмилу надевают военную форму, заставляют улыбаться несмотря на боль, после чего делают снимок. Далее нам показывают, как невменяемая Людмила стреляет по манекену и чуть не убивает маленькую девочку, которая забежала на звук выстрелов в комнату.

После этого, заходит значит Людмила к комиссару и тот ей сообщает новость, дескать немцы узнали что Людмила жива и прислали по её душу опытного немецкого снайпера Отто фон Зингера. Ну а наша героиня должна этого снайпера убить. Людмила говорит, что она не сможет убить немца. Еще сильнее фильмом "Враг у ворот" потянуло, там тоже такое было и немецкий снайпер прибывший специально за Василием Зайцевым, и заявление Зайцева что он не сможет немца убить.

Но Комиссару удается уговорить Людмилу и вот она уже находится на позиции, ведет охоту на немецкого снайпера. Наконец ближе к концу фильма , нам показывают снайперскую дуэль. Людмила мажет себе лицо своей кровью, встает в полный рост, убивает немца, но и сама получает пулю. На самом деле Людмила рассказывала, что все русские снайперы в Крыму разозлили немцев, и они отправили не одного, а целую группу лучших немецких снайперов, которых русские постепенно уничтожили.

В фильме не показана правда о «лучших немецких снайперах». Русские снайперы засекли одного такого, окружили, взяли в плен. Увидели, что у него на счету в книжке более 500 убитых. Поинтересовались – «Когда успел столько советских людей перестрелять?» Он ответил: «Это не советские, меня сразу после школы снайперов отправили в концлагерь практику проходить. Я исподтишка стрелял по пленным женщинам и детям». Русские были шокированы цинизмом фашистов. И такой момент не показать в фильме вместо ряда пустых и глупых сцен? Это каким нужно быть любителем Америки и Европы??

В следующей сцене, на прием к генералу Петрову приходит Борис и просит срочно эвакуировать из города Людмилу Павличенко. НО генералу на Людмилу как то плевать, он заявляет, что сейчас вывозят архив, а из людей могут эвакуировать только полит работников и ценных специалистов. Чтобы эвакуировали Людмилу, Борис отдает ей свой посадочный талон. Нда, сразу видно как режиссер "документы" изучал, если в фильме нагородили такое. Вот как описывает эвакуацию в Новороссийск сама Людмила Павличенко.

Вот так вот без всякого Бориса, Людмилу погрузили на подводную лодку . Тут же в фильме нам показывают следующие. Ночь. Борис притащил Людмилу на пристань где уже целая куча народа. Паника, столпотворение, кто то бросается в воду и плывёт в строну лодки, злобные орки из НКВД пловцов расстреливают.

Борис выдёргивает Людмилу из толпы, признается ей в любви, строит семейные планы, после чего сажает девушку на подводную лодку и обещает приехать следующим теплоходом. По фильму вообще выходит, что эвакуировали Людмилу в самый последний момент перед занятием города фашистами. Но опять же это не так, так как по воспоминаниям Людмилы Павличенко из Севастополя в Новороссийск еще какое то время привозили в том числе и раненых.

А тут получается что Людмила Павличенко была эвакуирована из Севастополя чуть ли не чудом, ведь про неё оказывается все забыли, и если бы не Борис то она бы точно погибла.

Дальше Элеонора Рузвельт рассказывает, что эвакуация войск из Севастополя предпринято не было, генерал Петров с офицерами командного состава были эвакуированы на подводной лодке, адмирал Октябрьский улетел на самолете. А если так внимательно посмотреть, а была ли возможность провести эвакуацию оставшихся там людей? Если кого интересует этот вопрос рекомендую для ознакомления статью под названием "Время которого не было". Ну Элеонора рассказывает что Людмила спаслась именно что чудом.

Нас же под конец фильм опять переносят в Чикаго, где Людмила перед собравшейся толпой произносит речь с такими словами: "Мне 25 лет, на фронте я успела уничтожить 309 фашистских захватчиков. Не кажется ли вам, джентльмены, что вы слишком долго прячетесь за моей спиной?" В действительности Людмила заканчивала каждое выступление в США, а не одно-их было по несколько в день в течение 2 месяцев словами: "Когда вы перестанете прятаться за моей спиной?"

Кстати из поездки в США Людмила больше всего запомнила поездки по заводам: только там, среди рабочих они чувствовали себя как дома. Рабочие встречали их очень тепло, а после их посещений закидывали Рузвельта телеграммами с требованием открыть второй фронт. Почему эти моменты не показать? Ах да, ведь Элеонора Рузвельт дороже, а тут какие то там рабочие. Ну раз дороже почему бы например не показать сцену, как Элеонора Рузвельт задала Людмиле каверзный вопрос? И какой ответ она получила. Нет должного Пиетета?

Фильм заканчивается на Элеоноре Рузвельт, которая с Людмилой Павличенко находится в театре. Послевкусие от фильма остается таким. Людмила никогда не хотела быть снайпером, на курсы снайперов её злобные дядьки из НКВД направили. Но на фронт она пошла, сама не зная зачем (это добровольцем!), воевала как бы против воли и не понимая, что делает, но почему-то получалось блестяще (в действительности она рассказывала, что работала с азартом, как истинный профи).

Злые советские дядьки все время хотели ее помучить, заставили раненой фотографироваться, отправляли немецкого снайпера убивать с незажившей то спиной, а потом вообще захотели её в Севастополе бросить и выбралась она от туда только чудом.. После войны она получила психическую травму, и виноват в этом не Гитлер, а именно СССР. И только хорошая добрая Элеонора Рузвельт впервые в жизни отнеслась к ней по-человечески, потому что американцы хорошие, в отличие от советских людей. В фильме даже отца Людмилы выставили злодеем, он видите ли хотел мальчика и поэтому держал дочь в строгости.

На самом деле для настоящей Людмилы Павличенко полет в Америку и оказанные там почести для нее мало значили. А вот приглашение на аудиенцию к Сталину запомнилось больше всего – он не спрашивал ее о США, он спрашивал о работе снайпера и о делах на фронте, задавал такие вопросы, что она была поражена тем, насколько хорошо он знал военное дело и работу снайпера. И сцену со Сталиным не показать? Зато нам весь фильм только и делали что показывали Элеонору Рузвельт и это в фильме про битву за Севастополь.

При написании статьи мной использовались скриншоты сделанные во время просмотра фильма.