Стоял последний день августа, жаркий и удушающий. По грунтовой дороге мимо садов, питаемых природными родниками следовала старенькая ауди. С нетерпением автомобиль ожидали в особнячке на холме. Возле дома в бассейне плескались радостные девушки, а за барной стойкой рослый детина делал коктейли. Смех, солнце, радость и мартини с оливкой.

В верхней комнате, среди подобранной со вкусом мебели седовласый мужчина смотрел вниз. Он оглядывал маленькую, с коготок, машину и чувствовал, как его охватывает счастье.

Хозяин особнячка коллекционировал резные вещицы из ценных пород. Именно эта коллекция и способствовала существованию его богатства. Солдатики из амаранта, шахматы из лунного эбена, агаровые амулеты.  

Его звали Томас Элфорд и мир представлялся ему местом праздным, щедро осыпающим дарами своими тех, кого господь сделал избранными. 

Ауди въехала в соседний дворик гостевого дома.

Смущенно ухмыляясь сбегал он по лестнице как угорелый и подлетев к машине рванул дверь так, что чуть не оставил ее в руке.

Из салона выглянуло грубое шрамированное лицо человека по прозвищу Ганс.

- Вы меня так без машины оставите Томас.

- Ох бросьте, бросьте братец эти ваши брюзжания! Лучше скажите – вам удалось?

- Да.

Элфорд засиял от счастья и подпрыгнул на месте.

- Господи, Томас, – сказал мрачный тип. – В вашем возрасте поменьше эмоций, шестой десяток, а вы скачете козленком.

- Давайте!

Ганс горой вырос перед Элфордом и вручил ему замотанный в грязную ткань предмет.

Седовласый посетовал:

- Дорогой Ганс, во что это, черт побери, вы завернули его? Почему все такое грязное?

Низкий голос произнес:

- Это кровь.

- Ну так вытерли бы и обернули бы в чистое, – торопливо сказал Элфорд.

- Вы когда-нибудь задумывались, Том, как я добываю эти вещицы?

- Оставьте, братец, оставьте эти истории для дружков из паба.

Седовласый извлек фигурку и щурясь, принялся разглядывать ее на свет.

Она была не более семи сантиметров в длину, четко вырезанная из черного габонского эбена цикада, держащая в передних лапках пчелу. Жутковатое, насыщенное темной краской насекомое смотрело на Томаса необъяснимым внимательным взглядом от которого мужчину обдало жаром.

- Зловещее я вам скажу существо, Том.

- Не то слово, – согласился тот. – Цикада пчелоед, фантазия мертвых, неподобающее нашему миру. У нее много подобных имен, говорят ее выточили ножом, принесенным из чужой реальности. Минуту назад я задыхался от восторга перед этим чудом, а теперь она пугает меня до обморока.

С неба раздался крик. Прежде невиданные птицы парили в небесах над бассейном с девушками. Оглушительно вопя трудноразличимые создания выпускали из когтей какие-то ошметки.

- Боже, – сказал человек со шрамом. – Да это же чужая кожа!

В тот же день гости разъехались. И Элфорд очутился в полном одиночестве.

Пришел поздний вечер.

За столом, в тишине, при свете лампы он разглядывал маленький шедевр, словно ждал, как ему откроется некая тайна. Тот, кто высекал ее, не упустил мельчайших деталей: витражный узор на крыльях и тонкие жилки, голова подобная рыцарскому шлему, и приятное на ощупь, будто пульсирующее, брюшко. А пчела! Эти щеточки на лапках, этот мех на груди, эти прозрачные крылышки! Да она же вот-вот зажужжит. Он поглаживал ее, оставляя следы пота на черном дереве.

На цикаду пришел заказ из Азии, от богатого чудака, уединившегося от мира на белом маяке.

Что же Элфорд знал о ней? Обнаружили ее в начале 20-го века у подножия горы Кавагебо, во время грозы, что высекала искры из камня – так гласит легенда. Множество людей владели ею и с каждым случались вещи странные. Кто-то слышал от нее божественный шепот, кто-то уверял, что, усевшись верхом на увеличенную в размерах цикаду путешествовал по аду, а один юноша, случайно уколовшийся жалом пчелы, свято поверил в полученную способность перевоплощаться в жуткую птицу гарпию. Он даже выпал из окна в предвкушении полета и, естественно, остался инвалидом.

Однако несмотря на дурную славу она все еще оставалась предметом обожания и вожделения многих коллекционеров. 

Из ночной улицы подул ветерок и хлопнул рамой широко распахнув окно и освежив воздух в комнате. Сквозь стук Элфорд услышал голоса. Он выглянул вниз, но двор был пуст и в соседних домах давно померк свет. Тогда он решил, что переутомился и убрав цикаду в ящик стола отправился спать.

Сон напоминал видение. Томас в чем мать родила с горящей свечой стоял у края водоема в ночном лесу, а низкорослые ночные существа похожие на улиток обмазывали его ноги холодной слизью. Они велели заглянуть в омут и забормотали заклинания. Освещенная свечой вода, подернутая трепещущими капельками света, постепенно приходила в движение. Источая ледяной хлад, она закручивалась в воронку и обороты ее все ускорялись. Древние деревья захлопали ветвями, бормотание улиток перерастало в дикие крики. В центре водоворота открылась широкая пасть, в которой, бултыхался младенец, обернутый кровавой плевой. В ужасе и отчаянии Элфорд бросил свечу в воду и с воплем упал с кровати.

Его охватил страх. Страх въелся в каждую пору тела, а тело смердело старческим запахом, и он принял факт, что достиг уже того возраста, когда неприятен женщинам, а они терпят его лишь за щедрость. Том и раньше понимал это, но сейчас чувство стало обостреннее, как никогда острее и омерзительнее. Он был неприятен себе, он видел в себе старика, что молодица и порою ведет себя нелепо, он посмешище. Его душа оказалась отравлена стыдом. Он признал, что является лишь увядающим телом, которое страшится смерти. Откуда взялось это самоунижение? задавался он вопросом, но был не в силах побороть эти мысли. 

Он поднялся. Включил настольную лампу. Его вниманием завладела заколка, лежащая на столике. Ее владелицу зовут Вероника. Ей девятнадцать, ее мучает отец и изводит мать. А добрый старина Том, дает ей временами приют и почивает порошочком.

Ночные образы ушли, но теперь ему мерещилось, что какие-то люди бродили за стенами, и кто-то заглядывал в книги, стоящие на полках в его доме. По коже змеился озноб.

Он прислушивался к царапающим звукам, доносившимся из его кабинета, чудилось что шепотом кто-то окликает его. Затем он услышал, как хлопнул ящик стола и что-то застрекотало в соседней комнате. Подозрительно озираясь он вышел в коридор и включил свет. Тишина. Тогда медленно он приоткрыл дверь кабинета и щелкнул выключателем.

Так и есть – ящик стола открыт. Он заглянул в него. Пустота. Украли, решил Элфорд, черт возьми, украли!!

И тут некое существо издающее тонкий треск промелькнуло перед его глазами, а затем вероятно это же существо мягко уселось на его плечо. У Тома сжалось горло. Он оцепенел. Нежно оно прикоснулось к его мочке уха и сразу же перепорхнуло на рабочий стол.

- Удивительно! – Изумился Том. – Цикада!

Все еще держащее в лапках недвижную пчелу черное насекомое уставило на него мертвый, как лунный свет, взгляд.

Вдруг его память сосредоточилась на разговоре с морским контрабандистом, состоявшемся много лет назад в Сиракузах.

«- Это ретранслятор.

- Как это понимать?

- Говорят она принимает сигнал от… даже не могу сказать… от иного измерения. В общем поговаривают, что при настройке она может влиять на людей поблизости, вернее на их эмоции, вас может охватить как безудержная радость, так и нескончаемая депрессия. Я был бы поаккуратней с ней, если конечно же вы найдете ее, но из наших краев черная цикада исчезла много лет назад».

Тогда Элфорд не придал значение словам контрабандиста, но по крайне мере сейчас они объясняли его неожиданную ненависть к собственному телу. Если это действительно ретранслятор то кому он подает сигналы? Похоже те птицы, разбрасывающие кожу, были предвестниками прихода чего-то сумеречного.

Он заметил, что цикада вновь одеревенела. Он взял ее в руку. И вовсе она не живая. Так может и не было ничего? Странно.

Томас убрал ее в ящик. Он решил, что переутомился и что в его чудесном уютном мирке красивого особнячка на холме не может случиться ничего плохого. Все плохое происходит вне этих стен, по его указанию, но все же вне этих стен.  

Он вернулся в спальню и растворил окно впустив из предрассветной тьмы шум деревьев. На всякий случай он проверил револьвер в прикроватной тумбе. Заряжен. Шесть патронов.

Можно было бы и спать ложиться, но к шуму листвы добавился звук плеска.

Томас подошел к окну. В бассейне подсвеченная вода кипела и бурлила, и выплескивалась нахальными плевками на террасные доски. Эта был настоящий раскаленный котел посерди двора.

Сквозь густой пар он рассмотрел своего садовника, что должен был прийти только завтра.

Пожилой садовник улыбался стоя на краю котла и помахивал Тому рукой.

- Мистер Элфорд! – крикнул он. – Спасибо вам за все.

И мужчина сиганул в кипяток.

Ужас налетел на Элфорда. Несколько мгновений он не мог пошевелиться пока наконец отдаленный запах ошпаренного мяса не привел его в чувство.

Никакой мольбы о помощи. Садовник варился молча, перевоплощаясь в опухшую бесформенную массу, облаченную в рабочий комбинезон. Кожа оголяла сухожилия, сухожилия сползали с костей.

Сверху мягкое мерцание осветило варку. В небе, в ореоле белого света, парили настоящие ангелы. С заоблачных высей слетались они и сражались на мечах и копьях с рогатыми демонами, имеющими по три и четыре крыла. Ангелы как на гравюрах Доре – прекрасные и воинственные, а демоны точно сошли со страниц Штутгартского псалтыря – безобразные и устрашающие.

Кровь поливала кипящий бассейн. Звук лязга мечей и вопли раненных лились вслед за кровью.

- Какого черта!!! – орал Том.

Он достал револьвер и забился в угол, отделанный красным деревом.  

Элфорда окружали смрад, вой и страх. От матери он унаследовал плаксивость и размахивая револьвером точно распятьем зарыдал во все горло. Ужас, что он видел воспевали разве, что безумные художники средневековья. Это не могло быть объяснено ничем, разве что помешательством! Нужно было взять телефон, лежащий на прикроватной тумбе, связаться с кем-нибудь, но он не мог побороть в себе сковывающую панику. Однако пульт от телевизора лежал на столике на расстоянии вытянутой руки, и он нажал на кнопку.

Сперва в новостях показали Японию. Уму не постижимо, но среди небоскребов шествовала самая настоящая Годзилла. В предвечерней мгле страшноватым голосом вопила она, разбивая хвостом машины. Том переключил канал. Где-то у берегов Австралии в расставленные сети пытались поймать гротескного дракона, изукрашенного фосфоресцирующими узорами. И так было во всем мире: Змей Горыныч оседлала Кремль; над Парижем полностью сокрыв небо носились летучие мыши; в Индии слоны, извергая пламя из хоботов уничтожали целые деревни. 

И вдруг незнакомый диктор, сквозь помехи и мерцающий белый шум напрямую обратился к Тому:

- Господин Элфорд.

Том ошалело ткнул себя пальцем в грудь:

- Вы это мне?

- Да, да, господин Элфорд вам-вам.

Словно переспрашивая не расслышанное Том заладил:

- Мне? Это вы мне? 

- Господин Элфорд. – С улыбкой сказал диктор. – То, что твориться сейчас в мире вызвано цикадой, мирно лежащей в ящике вашего стола. Не спрашивайте, как? и, почему? Но за вашей дверью сейчас стоят хозяева этого хаоса.

Тома одолела пульсирующая боль в голове, а диктор продолжал:

- Господин Элфорд, просто верните им цикаду и все закончится.

Испуганный взгляд Тома уперся в дверь спальни.

- Они прямо за этой дверью?

- Да, господин Элфорд, это – Сестры дисбаланса, к сожалению, эти три сестры слиты в единое двуглавое существо, а вот третья голова, когда цикада долгие годы не в их руках, то третья голова проваливается во внутренние органы и задыхается. Удушье, господин Элфорд, в слизистой утробе дышать мучительно. Там тепло и сыро, там пахнет кровью и конденсат выступает на глазах. Эти сестры поддерживают нашу планету в Логическом равновесии, и цикада помогает им в этом. Но стоит ей пропасть как физические перемены сестер вызывают аномальный апокалипсис, правда не сразу, а через сотню лет. В общем, господин Элфорд, отдайте им цикаду и выверните голову их сестры обратно.

- Что?

- Засучите рукава господин Элфорд, судьба мира, в прямо смысле слова теперь в ваших руках. 

- А если я не сделаю этого?

- Ад без конца, господин Элфорд, миру придется научиться выживать, балансируя между нормой и абсолютным безумием. Показать вам козочек с лицами девочек, которые бодают фермеров в Луизиане?

Теперь голос диктора стал приглушенным. Томас Элфорд ушел в себя. Он поднялся с пола и в нерешительности подошел к двери. С той стороны раздался мерзкий гогот, словно гиены делили добычу. Он догадался, что там его ждет унижение, он затаил дыхание и взвел курок револьвера.

Да, от матери ему досталась плаксивость, но от отца – приличное состояние. Он никогда не знал нужды и не познал тяжкого труда и любил женщин каких хотел и поедал, и заглатывал, что хотел. Возможно такая жизнь не располагает к развитию, но какая разница если он был всем доволен? Бог любит его, он был уверен в этом, бог любит его. А за дверью поджидало что-то обезображенное, шрамированное и зловонное, что-то богомерзкое, пахнущее дохлятиной.

Чтобы спасти человечество нужно опустить свои теплые руки в существо, питавшее к Тому чувство презрения. Он замарается им, оно оплюет его, оно будет дышать ему в лицо двумя ртами и говорить оскорбительные скабрезности, зная, что он ничего не ответит, ведь он, Том Элфорд, в сей час является спасителем мира и ради мира проглотит их слюни, проглотит унижение. 

Где же все это будет происходить? В круглой медной ванне? Или в постели? Ему показалось как человечество взывает к его добродетели. Жизнь всегда отдавала ему от щедрот своих, и пора бы отдать этой жизни долг. И, чтобы прекратить сомнения Элфорд выстрелил себе в рот. 

F I N