Парадоксально, однако обстоятельства, которые заставили меня в семнадцать лет впервые переступить порог Управления по конвоированию — организации, существующей по авторитарным принципам, — чудесным образом связаны с юношеским стремлением к свободе. Чтобы объяснить этот тезис, необходимо вспомнить некоторые аспекты, которые предшествовали описываемому событию.
В Питер, где я впервые ощутил «вожделенный вкус свободы», мы с мамой вернулись после развода родителей. До этого, под чутким руководством отца, я, что называется, «шёл к успеху»: учился в лучшей гимназии района, а в выходные отрабатывал джазовые композиции на фортепиано, закончив к моменту переезда четыре класса музыкальной школы. Мама, провернув с нами такой трюк, конечно, не ожидала, что мне сорвёт голову, причём настолько стремительно. Она наивно полагала, что если её ангелочек блестяще учится в провинции, то, конечно, в культурной столице реализует свой потенциал на все сто. Потенциал был реализован на двести, когда я понял: тем, что не нравится — школа, фортепиано, домашние задания, — заниматься не нужно вовсе. Внимания заслуживает только то, что тебе нравится: кружевные трусики и Евросоюз, гулять на улице с гопниками-ровесниками и пробовать с ними разный стафф (не запрещённый, к счастью законодательно, но категорически неподходящий по возрасту). От такой реализации мама схватилась за голову, но повлиять на малолетнего дебила не могла. Слава Богу, мои замечательные родители успели заложить мне в голову немного мозга, поэтому способность иногда рассуждать здраво сохранилась и по сей день, хотя и не всегда срабатывала.
Моего троечного аттестата хватило, чтобы поступить на платное отделение экономического факультета «Техноложки». Но и там было грустно: мама постоянно ругалась, попрекала какими-то презренными деньгами, которые они с отчимом платили за обучение, а я даже не ходил на лекции. Но не надо думать обо мне как о совершенно безответственном человеке: я с удовольствием пошёл бы учиться, но как проснуться, ответь, мама, когда ты до полшестого утра проходил сложную миссию в GTA?
Отмучив кое-как первый курс, я понял, что не хочу идти на второй. Поэтому 31 августа 2003 года передо мной во весь рост встал экзистенциальный вопрос: что дальше? Учёба подразумевала регулярные конфликты с мамой и обязательную пересдачу матанализа, за который висел долг и в котором я не понимал ничего, начиная с самой первой лекции. Перспектива уйти в армию не сочеталась с вышеупомянутым «вкусом свободы». Казалось, других вариантов не было. Рано или поздно придётся сделать выбор между Гигантской Клизмой и Сэндвичем с Дерьмом.
«Царский путь» нашёлся неожиданно. За некоторое время до окончания школы на одно из родительских собраний пришли парни из серьёзной организации и сказали родителям примерно следующее: «Если ваш оболтус никуда не поступит, можно пойти к нам. У нас лучше, чем в армии». Матушка тогда на всякий случай записала контакты, а я, когда пришло время, вовремя вспомнил об «окне возможностей» и решил «реализовать кейс», как говорили у нас на отделении маркетинга и рекламы. Так 1 сентября я, забив на матанализ (гори он в аду), пошёл учиться в школу, обучение в которой длилось 22 года и которую я, как мне кажется, окончил с отличием.
Никогда не забуду шедевральные ворота Управления. Открывались они вручную. Парни, которые открывали эти ворота, проделывали до них путь из тёплой кондейки, где в свободное от открывания время употребляли тонизирующие напитки. Должность эта называлась «Часовой КПП», хотя никакого КПП (как в кино: вертушка, рамка металлодетектора) не было. Были ворота, а за ними сразу начинался «плац» — полная луж неухоженная площадка без намёка на асфальт. Мы называли этих «часовых» не иначе как «тыловые крысы». Парни обижались, но «на воротах» могли сидеть годами. Вообще, во ФСИНе много таких мест, где после двенадцати лет службы ковыряния в носу можно уйти на оплачиваемую государством пенсию. Но я не вникал тогда в эти нюансы, мне хотелось познакомиться с неизведанным для меня миром, покататься на поездах, увидеть Россию, окунуться, так сказать, с головой в... известно что.
На воротах, кажется, даже не спросили паспорт. Просто ткнули, куда идти, и я пошёл через «плац» в здание Управления. В одном из автомобильных ангаров, выходящих на плац, кипела работа: люди выносили оттуда на улицу массивную рухлядь, которая, видимо, копилась в ангаре годами. Внутри Управления парень посерьёзнее (как я потом узнал, оперативный дежурный) позвонил по телефону, сказал: «Тебе в четвертый отдел», — и показал, куда идти.
В четвёртом отделе сидел ещё более серьёзный мужчина с бородой, что в те времена было большой редкостью для сотрудника правоохранительных органов. Он представился:
— Майор Потапов, заместитель начальника отдела. Хочешь у нас служить?
Я кивнул.
— Чем занимаемся, знаешь?
— В некотором роде.
— Хорошо. Мы перевозим зэков. Для этого нужно иметь голову на плечах, а то жулики тебя приболтают, ты им камеры и откроешь. Есть у тебя голова?
— Есть.
— Хорошо. Тогда сегодня твой первый рабочий день. Иди обратно на улицу, там ребята работают, ты всё поймёшь.
Я вспомнил ангар, который освобождали от хлама, и пошёл обратно. Кампанией руководил крупный дядька, весёлый и подшофе. Увидев меня, он громко сказал: «А, братуха, заходи, помогай!» — как будто давно меня ждал. Кто был этот мужик, я до сих пор не знаю. Он был в гражданской одежде, а если бы и был в форме, я всё равно тогда не разбирался в знаках различия. Примерно час мы таскали рухлядь, а мужик непрестанно давал ценные указания: «Так, братва, берём эту [...] и давайте отнесём туда». Стоит ли пояснять, что сам он ни за что не брался и ничего никуда не относил.
Привлечение к хозяйственному труду сотрудников, как я понял впоследствии, — это специфика Управления по конвоированию, нехарактерная для уголовно-исполнительной системы. В исправительных учреждениях хозобслуживание ложится на заключённых, за это урки получают официальную заработную плату. В конвое, где спецконтингента нет, а завхоз и уборщица не предусмотрены (во всяком случае, в то время), за внешний вид учреждения боролись стажёры и разного рода косячники, не оправдавшие доверия и не допускавшиеся к службе по разным причинам, связанным, как правило, с употреблением алкоголя. Ну а на крупное мероприятие, видимо, согнали всех, кого смогли найти.
Окончив таскать тяжести, я вернулся в отдел, где Потапов уточнил, не передумал ли я, и попрощался со мной, попросив ещё раз всё обдумать и, если точно надумаю, приходить.
Я отправился домой, где сообщил маме, что институт — всё. Оставим её уговоры без описания. Скажу только, что родители выполнили максимум того, что от них зависело. Анализируя сейчас эту ситуацию, я понимаю, за что они боролись. Принимая фундаментальное решение, радикально менявшее мою жизнь и вводившее в мой круг общения десятки и сотни людей совершенно иного типа, чем тот, с которым я или мои близкие когда-либо сталкивались, я забивал последний гвоздь в крышку гроба, где давно лежал родительский авторитет. Все знакомые с раннего детства установки о необходимости высшего образования были уложены рядом.
Я был как мальчишка, убежавший из дома и нанявшийся юнгой на корабль, чтобы путешествовать по миру в поисках приключений. Только вместо корабля был столыпинский вагон. Ну и приключений тоже был вагон. Закончились приключения лишь на пенсии, а начались практически сразу...
Вторая глава уже в ТГ-канале.
