«Солнце мое» (2022) — дебютная работа шотландской режиссёрки Шарлотты Уэллс, получившая номинацию на премию «Оскар» 2023 года в номинации «Лучшая мужская роль». Картина основана на личных воспоминаниях Уэллс о детстве, взрослении и отце.

Конец 90-х. Софи 11 лет. Родители девочки давно развелись. Летом Калум, отец маленькой Софи, решает провести с ней каникулы в Турции. И вроде бы всё идет хорошо: бассейны, напитки, танцы, караоке. Однако, несмотря на улыбчивость и открытость отца, Софи чувствует странность в его поведении. На действительно важные вещи Калум не обращает внимания, а из-за всяких мелочей выходит из себя. Что так тревожит Калума? Как можно понять действительно дорогого тебе человека, если он постоянно что-то прячет внутри себя? И стоит ли нам вообще это знать? Именно на эти вопросы и хочет найти ответы уже взрослая Софи.

«История, показанная в фильме, полностью вымышленная, но в ней есть моя правда и моя любовь. Фотография меня с моим отцом — отправная точка этого проекта. Они были сделаны по отдельности, потому что во времена до изобретения селфи наши совместные фотографии были в огромном дефиците. На этом фото мне 10 или 11 лет — это тот же возраст, что и у Софи в фильме. Моему папе 31 или 32 — это чуть меньше, чем мне сейчас. И мы отдыхаем в Турции», — рассказывает Шарлотта в письме для студии А24.

«Солнце моё» — это авторское кино, которое намеренно использует богатый язык символов для повествования. Хотя они могут показаться сложными и необычными на первый взгляд, на самом деле их восприятие будет довольно простым. В этом эссе мы разберем несколько таких символов, которые являются ключевыми для понимания кинокартины.

Камера

Одним из таких символов является ручная видеокамера Калума. Большую часть фильма мы будем видеть её в руках Софи: она постоянно снимает их отдых на камеру. Снятые на камеру кадры порой выглядят очень грубо, пугающе и тревожно, как будто мы просматриваем чьи-то архивные записи, которые не предназначены для наших глаз.

Записи с камеры зафиксировали события, которые действительно происходили тем летом. Как и наши воспоминания, они могут искажаться со временем и терять свой привычный вид. Но это не просто воспоминания, а вещественное доказательство тех летних событий — момента, которые не нужно придумывать. Они стали прочной основой для воспоминаний Софи об этом отдыхе.

Калум и Софи

Отец девочки Калум с самого начала фильма кажется немного чудаковатым. Ему 30 лет, он разведен и не обладает большим финансовым состоянием. Это всё, что мы знаем о его персонаже в самом начале фильма.

Фигура Калума является самой загадочной и тревожной на протяжении всего фильма. Эту загадку и пытается разгадать уже догнавшая возраст своего отца Софи, для которой просмотр этих кассет не просто ностальгия, а глубокий и болезненный анализ. Будучи взрослой, ей уже абсолютно точно ясно, что для её отца это не просто летний отдых, а глубокая терапия от достаточно затяжной депрессии.

"Я не вижу себя в 40 лет. Не знаю, как до 30-то дожил", — Калум в разговоре с инструктором по плаванию.

Важную роль в понимании личности Калума играет купленный им турецкий ковер. В одной из сцен Калум и Софи с пристальным вниманием рассматривают разные ковры в местном турецком магазине. «Каждый ковер — это история», — говорит Калум в разговоре с дочкой. Спустя некоторое время Калум все же решается купить этот ковер за 850 фунтов, что для него немаленькая сумма. На протяжении всего фильма нам точно не известно, в каком финансовом положении находится Калум, но его рассказы о неудачных попытках открыть собственное дело намекают на некую нестабильность в его жизни. И поэтому покупка дорогого ковра выглядит еще более противоречиво.

Ковер для самого Калума — символ наследия и драгоценности. Ценная и красивая вещь, которая передается из поколения в поколение. Это наследие не только в материальном плане, но и в духовном. Символ хранения и продолжения истории. Главное для Калума — чтобы Софи жила иначе, чем он сам: счастливо, свободно и без тяжёлых сомнений, ведь вся его жизнь в фильме доказывает, что он действительно любящий отец.

В течение всего фильма Софи и Калум ведут себя совершенно по-разному, его внимание к каждой мелочи в отношении дочери будто становится способом залечить его собственные неуверенности и внутренние трудности. Ему небезразлично, каким будет будущее Софи: сцены, где он учит её защищать себя, поддерживает любые начинания и настаивает на откровенности, показывают не только его заботу, но и авторский акцент на том, что любовь Калума к дочери выражается прежде всего в стремлении уберечь её от собственных ошибок и уязвимости. Этот отдых для Калума становится не просто временем, проведённым с дочерью, а возможностью подарить ей то беззаботное детство, которого у него самого никогда не было.

«В тот раз о моём дне рождения все забыли. А когда я сказал об этом маме, она рассердилась, оттаскала меня за ухо и отправила нас с отцом в магазин, чтобы я выбрал себе подарок», ⎯ Калум в разговоре с Софи про свой 11-й день рождения.

Прошло 19 лет. Уже взрослая Софи обзавелась всем тем, о чем мечтала: любимый человек, дом и маленький ребёнок. На полу лежит красивый турецкий ковёр, а на полке стоит старая камера отца. Но всё же что-то внутри тревожит девушку. Удастся ли ей справиться со всей тяжестью ее бытия и как сохранить самообладание в трудных ситуациях? Именно для ответов на эти вопросы Софи и начинает просматривать записи на старой камере: чтобы лучше понять своего отца и переменить его опыт на свой. Копание в тяжёлом и травмированном прошлом — это способ разобраться в себе для Софи, ведь теперь ей самой предстоит растить нового человека и передавать ему уже свой собственный опыт, давать заботу и оберегать от всего плохого, что будет стоять у него на пути.

Рейв

Очень часто в различных моментах фильма начинают появляться мерцающие вставки, антураж которых напоминает ночной клуб: прерывистые вспышки, темное помещение и танцующие люди вокруг. А в центре этой рейв-вечеринки танцует сам Калум.

Всё это вымышленное пространство в сознании Софи — рейв. Место, где она пытается собрать всю историю воедино из разрозненных частиц: видеозаписей и воспоминаний. Пространство, где Софи стремится приблизиться к пониманию отца и его внутреннего мира.

Каждый такой отрывок приближает Софи к Калуму. Словно распутывая клубок, девушка приближается к пониманию. Вспоминая хорошие моменты, записанные на камеру, и то, что происходило за кадром, мы начинаем осознавать — Калум никогда не хотел, чтобы Софи приблизилась к разгадке.

Почти все моменты, которые были записаны на камеру, положительные. Всё плохое, что вспоминала Софи за эту поездку, это ее собственные воспоминания о том отдыхе. Калум будто бы специально пытался отгородить маленькую девочку от тяжести проблем взрослого мира. Когда Софи хотела взять у него интервью о детстве, Калум попросил девочку выключить камеру, на что она ответила, что всё равно запишет их диалог у себя в голове — на свою собственную «камеру».

За маской счастья Калум всё время скрывает глубокую депрессию. Ему мучительно осознавать, что к тридцати годам он так и не добился значимых результатов и не сумел сохранить семью. Но, несмотря на собственные проблемы, его главной целью остаётся сделать жизнь Софи счастливой. Именно эта мысль удерживает его на плаву, именно это чувство способно дарить ему краткие мгновения радости.

Кульминацией этих рейв-вставок становится сцена последнего танца под песню «Under Pressure» группы Queen и Дэвида Боуи. Взрослая Софи словно пытается докричаться до отца, заставить его сбросить маску, перестать танцевать и признать свои внутренние трудности. Но в её воспоминаниях о последнем танце этот момент предстаёт совсем иначе — как мгновение их наибольшей близости и счастья. Один и тот же эпизод открывается с двух сторон: как светлое мгновение детства и как болезненное понимание того, что прошлое всегда хранит детали, которые мы замечаем слишком поздно.

«Можем ли мы дать друг другу еще один шанс?»

Оригинальное название фильма («Aftersun») дословно перевести нельзя, но обычно таким названием именуют «средство после загара». Всё, что мы переживаем в детстве, оставляет след, похожий на солнечный ожог, и спустя время мы начинаем ощущать последствия этого «ожога».

К сожалению, мы не можем повернуть время вспять и изменить то, что так хотелось бы. И горечь этой истории в том, что Софи, вероятно, уже никогда не найдёт ответы на вопросы об отце, которые её мучают. Ведь прошлого в строгом смысле не существует: мы помним его так, как хотим помнить. Основываясь на записях и воспоминаниях, она может лишь додумывать, что на самом деле происходило с Калумом и почему он это скрывал. В этом и заключается жестокая красота фильма «Солнце моё»: мы никогда не получим настоящих ответов. Это напоминание о том, что человек не всегда способен узнать всё — даже о самых близких ему людях.

Но это всё не мешает нам жить дальше — видеть красоту мира, любить и быть любимыми. Как солнце, которое каждый вечер скрывается за горизонтом, а утром вновь возвращается на небосвод, так и жизнь продолжает свой ход, даже если мы остаёмся без ответов. И, может быть, в этом и есть светлая истина фильма «Солнце моё»: ценить каждый миг, пока он освещён теплом близких.

Если бы мне задали вопрос, какой период европейской истории мне видится самым интересным, манящим, завлекающим для внимательного изучения, то среди прочих я бы назвал период примерно с 1880 г. и по начало Первой мировой войны, то есть 1914 г.

"Прекрасная эпоха", как её называют, эпоха модернизма, расцвета культуры и искусства, творчества, период мира и прогресса. Это то, что на поверхности. Но если фасад идеален, значит в глубинах копится хаос и гниль, ждёт своего времени.

Что происходило в коллективной психике на рубеже веков, что сделало идею всеобщей войны столь заразительной?

Первый, кто сказал «война», сам себе противоречил. Но стоило только произнести это слово, и оно прочно осело в центре наших мыслей. Слово «война» распространилось по деревне как пожар.

Война была побегом от запертой внутренней тьмы, желанным облегчением.

Впервые посмотрел «Белую ленту» М.Ханеке и вот что увидел. Образцовая деревушка на севере Германии, 1913 г. Внешне — оплот чистоты нравов, трудолюбия, традиции и послушания. Всё благопристойно и добропорядочно. Но за фасадом — травля, зависть, ненависть, жестокость, обман, лицемерие, — всё это так и просится наружу. Когда порядка слишком много, котелок будто начинает закипать. И не только у взрослых, но и детей, у всего общества.

Пастор и отец семейства, который заставляет своих детей носить белую ленту как символ чистоты и непорочности, давит страхом, унижением, подавлением воли и показательной экзекуцией на глазах остальных за мелкие проступки. И всё это именем Христа. "Сегодня все лишены еды, завтра вечером я тебя на глазах у твоих сестёр и братьев накажу, 10 ударов, а пока иди и осознай тяжесть своего проступка", "Принеси розги, которыми я буду тебя сейчас пороть", "Не прикасайся ко мне, ты виноват и мне противен".

Здесь деревушка как слепок всего социума. Ретроспективно, стоит ли удивляться, что потом эти дети выросли и на ура переосмыслили всё на свой лад, в том числе идеи нравственной чистоты в идею чистоты крови. И тоже начали вершить свой "справедливый" суд, показательно, через внушение страха, подавление воли и унижение, и тоже нашли, кому ленты повязать. Всё всегда рифмуется, но с небольшим рестайлингом.

Возвращаясь к рубежу веков. Если покопать, помимо взлёта искусства и культуры, технологий, там очень много чего иррационального и тёмного можно найти в человеческих душах и поступках людей того времени. Возможно, это даже явление одного порядка, просто в искусстве оно проявляется безобидно, как поток интуиции, или как озарение при создании технологии, но в человеческом макросоциуме слом старого происходит через кровь, насилие, разрушения и мортальность.

Мой любимый пример. Кронпринц Рудольф, единственный сын императора Франца Иосифа и главный наследник Австро-Венгерского престола, купил замок, в котором предложил своей любовнице совместно застрелиться. Та отказалась. Не беда, он нашел новую любовницу, которой сделал такое же предложение (видимо, идея застрелиться с какой-то из любовниц не давала ему покоя), и вот новая, видимо, согласилась, потому как их вскоре нашли мёртвыми. Что это было? Такими примерами полна вся та эпоха. Неудивительно, что Австро-Венгрия закончила примерно так же, как кронпринц.

Впечатление такое, что рациональное повально уступило иррациональному. То, что ни в коем случае не стоило делать и противоречило здравому смыслу, люди повально делали с облегчением и удовольствием.

После наполеоновских войн наступило столетие относительного мира. Но к концу 19-го века по многочисленным косвенным признакам внимательный и проницательный знаток душ человеческих мог уловить, что уже совсем скоро эпоха мира закончится, потому как все понемногу начинают сходить с ума.

Есть ли рифмы с днём сегодняшним, век спустя? Есть.

Немного мрачноватая, мистично-философская заметка вышла, но всё же. Такие мысли по горячим следам хорошего фильма.

***

TG: SOLA|ZEN