Серия «Между светом и тьмой. Легенда о ловце душ.»

Он резко отвернулся от вида на мощённые улицы, его взгляд упал на стол, где лежал вскрытый свиток — послание из Вальдхейма. Совикус требовал результатов, а он, глава города, упустил ключевую фигуру.

— Рагнар! — рявкнул он, и дверь тут же распахнулась.

В проеме возник молодой стражник, бледный, с дрожащими руками.

— Где начальник стражи? — голос Эйрика был тише, но от этого не менее угрожающим. — Почему до сих пор нет доклада о задержании беглецов?

— Господин… — стражник сглотнул, его глаза метнулись к полу. — Рагнара… нашли в конюшне. Он… мертв.

Эйрик замер. На миг в комнате повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. Затем он шагнул вперед, его сапоги глухо стучали по деревянному полу.

— Показывай.

Они спустились во двор. Конюшня встретила их полумраком и запахом крови. Рагнар лежал у стойла, его кольчуга была разорвана, грудь — в темных подтеках. Рядом валялся его меч.

Эйрик опустился на колени, провел пальцами по ране, затем поднял взгляд на стражника.

— Кто это сделал?

— Святослав, господин. Он… связал двоих наших, оставил в покоях. Мы нашли их только сейчас.

Эйрик медленно поднялся. Его лицо, обычно холодное и расчетливое, исказилось гневом. Он ударил кулаком по стене, пыль взлетела в воздух.

— Проклятый воин! Он убил Рагнара, моего лучшего человека! — его голос был полон ярости. — А она… она должна была быть здесь! В комнате, как и положено!

Он развернулся, его плащ взметнулся, как крыло хищной птицы.

— Поднять всех! — приказал он, его голос гремел, как гром. — Гонцов в ближайшие деревни, пусть знают: за приют беглецов — смерть. Страже — седлать коней. Мы догоним их. И если Святослав еще жив… он пожалеет, что не умер в этой конюшне!

Вскоре на окраине Кривого Лога появились четверо — темные силуэты в потертых плащах, их шаги гремели по сырой земле. Это были следопыты Совикуса — Рагнар, Кейра, Бьорн и Сигрид, посланные найти Диану и доставить ее в Вальдхейм.

Рагнар, высокий и худой, как высохшее дерево, с кинжалом на поясе, шел впереди, его острые глаза обшаривали деревню, словно ястреб высматривал добычу. Кейра, с короткими черными волосами, держала арбалет, ее пальцы лежали на тетиве, готовые выпустить стрелу в любой миг. Бьорн, широкоплечий и молчаливый, сжимал топор, чье лезвие было покрыто зазубринами, его шрамы блестели под солнцем, как отметины зверя. Сигрид, седой и хитрый, шагал последним, его взгляд прорезал воздух, как нож.

Они остановились у таверны «Кривой Клык», ее покосившаяся вывеска с облупившимся рисунком волка скрипела на ветру. Рагнар толкнул дверь сапогом, дерево затрещало, и четверка вошла внутрь.

Внутри было душно — запах прогорклого эля, старого жира и дыма от очага висел в воздухе, смешиваясь с шепотом нескольких посетителей, сидевших за столами. Хозяин, толстый мужчина с сальными волосами и красным лицом, за стойкой вытирал кружку грязной тряпкой. Увидев пришельцев, он замер, его руки задрожали, тряпка выпала на пол.

— Где она? — рявкнул Рагнар, его голос был хриплым. Он шагнул к стойке, его кинжал сверкнул в тусклом свете ламп.

Хозяин побледнел, его жирные щеки затряслись, он отступил, упершись спиной в полку с глиняными кувшинами:

— Я… я не знаю, о ком вы…

Бьорн не дал ему договорить. Его топор с грохотом врезался в стойку, дерево раскололось, как сухая ветка, осколки полетели в воздух, а кувшины рухнули на пол, разлетаясь вдребезги с жалобным звоном. Посетители — двое крестьян и старый охотник — вскочили, их стулья опрокинулись, но Кейра направила арбалет в их сторону, ее голос был холоден, как лед на реке зимой:

— Сидеть. Или следующая стрела — в горло.

Они замерли, их лица побелели, как мел.

Сигрид прошел к очагу, его седые волосы блестели в свете углей, он схватил горящее полено и швырнул его в угол, где стояли бочки с элем. Пламя лизнуло дерево, черный дым пополз вверх, а посетители закричали, бросаясь к выходу.

Рагнар рванулся к хозяину, его худые пальцы сомкнулись на горле толстяка, как клещи, он прижал его к стене, полки затряслись, еще пара бутылок разбилась о пол.

— Говори, жирный, или таверна сгорит прямо с тобой, — прорычал он, его лицо было так близко, что хозяин чувствовал его горячее дыхание, пропитанное дорожным запахом.

Бьорн, не дожидаясь ответа, пнул стол, тот перевернулся с грохотом, ломая скамьи, его топор снова взлетел, расколов еще одну балку над стойкой. Щепки посыпались на пол, как снег, дым от горящих бочек густел, наполняя таверну едким запахом гари.

Хозяин захрипел, его глаза вылезли из орбит, слезы текли по щекам, смешиваясь с потом:

— Стойте! Я… я скажу! Она была здесь… молодая, с голубыми глазами, на черном коне… ее пытались взять трое… пьяные ублюдки… хотели ограбить, изнасиловать…

Рагнар ослабил хватку, но не отпустил, его глаза сузились, как у хищника, почуявшего след:

— Кто эти трое? Что дальше?

Хозяин кашлянул, его голос надрывался от страха:

— Они… напали на нее… прямо здесь… Но потом пришел он… здоровый, с мечом… избил их до полусмерти… а после… их всех забрал глава города, Эйрик. Сказал, будет допрашивать лично. А девушку… не знаю, где она теперь. Клянусь, это всё!

Сигрид медленно выпрямился, его пальцы сжались в кулаки. В воздухе повисла тяжелая пауза — следопыты переглянулись, в их взглядах читалась ярость.

— Значит, Эйрик, — процедил Рагнар, отступая от хозяина.

Кейра опустила арбалет, но ее взгляд оставался острым:

— Он не просто в курсе. Он держит их у себя.

Бьорн хмыкнул, его топор тяжело качнулся на ремне:

— Возможно, у него на нее свои планы.

Сигрид поднял руку, останавливая поток предположений:

— Хватит гадать. Мы пришли за Дианой, а не за слухами. Идем к Эйрику. Прямо сейчас.

Резиденция главы города возвышалась над Кривым Логом — массивное здание с резными ставнями и широкими ступенями, ведущими к тяжелым дубовым дверям. Следопыты поднялись по ним, их сапоги глухо стучали по камню. Стража у входа попыталась преградить путь, но один взгляд Рагнара — холодный, как лезвие — заставил их отступить.

Они вошли в главный зал, где Эйрик сидел за столом, заваленным свитками и картами. Его лицо было бледным, но глаза горели нескрываемой злобой. При виде следопытов он резко поднялся, его пальцы сжали край стола.

— Вы кто такие? — резко спросил он, не скрывая раздражения.

Рагнар шагнул вперед и достал из‑за пазухи свиток, запечатанный черной восковой печатью с изображением змеи, обвивающей глаз. Он развернул послание и положил его перед главой города.

— Мы — следопыты Совикуса. Это письмо — твой запрос о задержании Дианы. Совикус поручил нам доставить ее в Вальдхейм. Где она?

Эйрик побледнел. Он узнал свой почерк, свою печать. Медленно поднял глаза на следопытов.

— Она сбежала.

В зале повисла напряженная тишина. Рагнар сжал рукоять кинжала, Кейра незаметно подняла арбалет, Бьорн положил ладонь на топор.

— Сбежала? — переспросил Сигрид, его голос звучал обманчиво спокойно. — Когда? Как?

— Сегодня утром. С ней был воин — Святослав. Он убил моего начальника стражи в конюшне. Связал двоих стражников, оставил их в покоях. Я только сейчас узнал об этом.

— Почему ты не сообщил в Вальдхейм? — голос Рагнара сочился ядом. — Ты обязан был сразу уведомить Совикуса!

— Я собирался отправить голубя, — огрызнулся Эйрик, — но сначала хотел разобраться сам. Это мой город, и я отвечаю за порядок в нем!

В этот момент в зал вбежал молодой стражник.

— Господин! Отряд готов. Мы можем выступать на поиски…

Эйрик поднял руку, останавливая его:

— Отставить. Мы…

— Они не пойдут, — перебил его Рагнар, делая шаг к стражнику. — Это наша работа. Совикус послал нас, чтобы найти и доставить девушку. Ты, Эйрик, уже доказал, что не способен справиться с задачей.

— Но я собирался… — начал было Эйрик.

— Ты собирался, — с презрением повторил Рагнар. — А мы сделаем. Отныне ты не вмешиваешься. Покажи темницу — или мы найдем ее сами.

Эйрик замер. Его взгляд метался между следопытами, словно он искал выход. Но их лица, холодные и решительные, не оставляли сомнений — отступать некуда.

— Хорошо, — наконец произнес он, поднимаясь. — Идемте.

Он резко обернулся к стражнику:

— Передай отряду: поиски отменяются. Все остаются на постах.

Узкий потайной ход вывел их в подземелье — сырой лабиринт с низкими сводами, где царил полумрак и пахло плесенью. Факелы на стенах дрожали, отбрасывая причудливые тени, а за тяжелыми дубовыми дверьми доносились приглушенные стоны и бряканье цепей.

Эйрик остановился у массивной решетки, вмонтированной в стену. Его руки дрогнули, когда он достал ключ из‑за пояса.

— Здесь они, — глухо произнес он, вставляя ключ в замок. — Те самые трое из таверны. Я велел их не трогать, только связать и держать под замком. Хотел сам допросить…

Рагнар шагнул вперед, его глаза сверкнули в полумраке:

— Теперь это наша забота. Открывай.

Скрипнув, решетка поддалась. За ней оказалась тесная каменная камера с земляным полом. В углу, скованные одной цепью, сидели трое мужчин. Их одежда была в крови и грязи, лица — в ссадинах и синяках. Один из них, с разбитой губой и опухшим глазом, поднял взгляд — в нем читалась смесь страха и злобы.

— Ну что, ублюдки, — процедил Рагнар, входя внутрь, — пора рассказать, что вы видели.

Кривоносый, с плечом, перевязанным грязной тряпкой, прижался к стене. Его лицо было искажено болью и страхом, а разбитая губа дрожала, грозя треснуть снова. Толстяк с жирными волосами, чей живот все еще ныл от ударов, нервно теребил край рубахи — маленькие глазки бегали, как у крысы, почуявшей кота. Быкообразный, с разбитой челюстью и багровыми синяками на шее, лежал на земляном полу. Его дыхание было тяжелым, прерывистым.

Рагнар шагнул внутрь, его кинжал бесшумно выскользнул из ножен и сверкнул в тусклом свете. Он присел перед кривоносым.

— Ты узнаешь ее, девку с кинжалом, если увидишь?

Кривоносый вздрогнул. Губа треснула, и тонкая струйка крови потекла по подбородку.

— Да… конечно… и этого громилу… узнаю… Мы его запомнили… Он избил нас… чуть не убил.

Сигрид, не торопясь, шагнул ближе. Его седые волосы чуть шевельнулись в движении воздуха из отдушины. Он кивнул Бьорну:

— Они ее видели. И этого воина тоже. Пригодятся.

Бьорн рванул толстяка за шиворот, подняв, словно мешок с зерном. Топор сверкнул у горла, а голос прозвучал низко:

— Хотите жить? Идете с нами. Опознаете ее, схватим обоих — будете свободны. Или сгниете здесь.

Толстяк закивал. Жирные щеки затряслись, голос сорвался на хрип:

— Да… да… мы поможем… только не убивайте…

Кейра, не опуская арбалета, посмотрела на быкообразного. Ее взгляд был острым, как наконечник стрелы.

— Вставай, туша.

Быкообразный с трудом поднялся. Глаза были мутны от боли, но он кивнул.

Рагнар выпрямился. Тонкие губы растянулись в кривой улыбке. Он махнул рукой:

— Тогда идем. Она — наша добыча. А вы — псы, которые помогут нам ее загнать.

Трое громил, пошатываясь, вышли вслед за следопытами. Их шаги были неровными, тела ныли от побоев Святослава, но страх перед топором Бьорна и ледяным взглядом Сигрида гнал их вперед.

Эйрик стоял в проходе, сжимая кулаки. Он хотел что‑то сказать, но Рагнар обернулся, и один взгляд — острый, как лезвие — заставил его замолчать.

— Это больше не твоя забота, — бросил Рагнар. — Мы поймаем ее. А ты… удержи город. Если сможешь.

Эйрик сглотнул. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. За спиной следопытов и их невольников решетка темницы захлопнулась с глухим стуком.

Семеро вышли во двор. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая крыши Кривого Лога в багряные тона. Ветер усиливался, шелестел листвой, нес запах дождя и далеких лесов.

Следопыты двинулись к воротам, громилы, спотыкаясь, шли следом.

Судьба Альгарда висела на тонкой нити, и война, разгоравшаяся от огней Эрденвальда, была лишь первым аккордом в мелодии хаоса, звучавшей все громче и громче.

***

Они ехали всю ночь.

Туман стелился по земле, цепляясь за копыта коней, а небо медленно светлело, превращаясь из чернильно‑черного в серо‑лиловое. Диана чувствовала, как холод пробирает до костей — плащ, хоть и теплый, не спасал от пронизывающего ветра, свистящего меж голых ветвей. Пальцы, вцепившиеся в поводья, давно онемели, но она не смела остановиться. Еще немного. Еще один холм, еще одна переправа — и они увидят его.

Святослав ехал молча, его силуэт вырисовывался впереди, словно несокрушимая скала. Время от времени он оборачивался, проверяя, держится ли она, но не говорил ни слова. Лишь взгляд — короткий, внимательный — давал понять: он рядом.

К рассвету они достигли Речного Оплота.

Городок пристроился к подножию холмов, будто прячась за их могучими спинами. Низкие дома из темного дерева, крытые соломой, теснились вдоль единственной улицы, а над крышами вился легкий дымок — кто‑то уже разжигал печи. Вдалеке, за городскими воротами, блестела река, ее воды, серебристые в утреннем свете, неслись стремительно, будто торопились куда‑то.

— Здесь, — пробормотал Святослав, натягивая поводья. — Отдохнем.

Диана кивнула, едва сдерживая дрожь. Ее ноги подкосились, когда она спустилась с седла, и только рука Святослава, вовремя подхватившая ее за локоть, спасла от падения.

— Ты еле стоишь, — заметил он, его голос звучал глухо, но в нем слышалась забота.

— Просто устала, — она выпрямилась, пытаясь скрыть слабость. — Но я в порядке.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Они отвели коней в конюшню у постоялого двора, где хозяин — хмурый старик с седыми усами — молча кивнул, принимая животных, и направились внутрь.

В таверне было тепло и полутемно. Запах жареного хлеба и горячего чая наполнял воздух, а за стойкой дремал парень в засаленном фартуке. Святослав выбрал стол у окна, откуда открывался вид на улицу, и жестом пригласил Диану сесть.

Она опустилась на скамью, чувствуя, как мышцы ноют от долгой езды. Ее взгляд скользнул по окну: первые лучи солнца пробивались сквозь тучи, золотя крыши домов, а на улице уже появлялись люди — женщины с корзинами, мужчины с топорами. Жизнь шла своим чередом, будто не замечая их тревоги.

Святослав сел напротив, поставил на стол кружку с чаем, который успел заказать, и посмотрел на Диану. Его глаза, серые, как утренний туман, были серьезными.

— Знаешь, — произнес он негромко, почти задумчиво, — я так и не услышал от тебя всей правды.

Диана замерла, рука с кружкой дрогнула, и несколько капель горячего чая выплеснулось на столешницу. Она медленно поставила посуду, избегая его взгляда.

— О чем ты?

— Обо всем, — он слегка наклонился вперед, его голос звучал ровно, но твердо. — Кто ты на самом деле. Куда ты планируешь дальше идти. И что ждет нас впереди.

Она сжала пальцы в кулаки, пряча дрожь. В голове проносились варианты — солгать, отшутиться, сменить тему. Но его взгляд, спокойный и пристальный, будто видел ее насквозь.

— Ты заслуживаешь знать, — наконец выдохнула она. — Но это… опасно. Для тебя.

— Опаснее, чем идти неведомо куда? — он усмехнулся, но без тени веселья. — Я уже ввязался в это. И хочу понимать, за что именно рискую жизнью.

Диана закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. За окном шумел городок, где‑то зазвенел смех, но для нее сейчас существовали только эти серые глаза, требующие правды. Она отставила стакан с чаем и выпрямилась.

— Святослав, я не могу больше ждать. Мой отец… он в Моргенхейме. Я знаю, звучит как безумие, но я чувствую: он жив. Он борется, а я здесь сижу, пока он один против всей этой тьмы. Я должна быть рядом. Но я боюсь идти одна. Помоги мне, пожалуйста.

Святослав нахмурился, его рука легла на рукоять меча, пальцы сжались, как будто он искал в нем ответ. Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал тяжелым, как горный валун, и он заговорил, его голос был хриплым, низким:

— Моргенхейм? — Святослав резко хлопнул ладонью по столу. — Забудь это слово! Этот город не просто место на карте — это могила, и оттуда пути назад нет. Я проходил мимо него, когда шел в Кривой Лог, видел, как туман поглощает людей, слышал их крики. Там нет света — только тьма, она шепчет, зазывает и затягивает в бездну. Никто не выживет там — ни воины, ни герои, ни безумцы. Твой отец… Если он там, он потерян. Ты хочешь повторить их путь? Это не спасение, это самоубийство.

Диана наклонилась к нему через стол, ее голос стал громче, в нем звенела боль и рвалась наружу:

— Потерян? Нет, я не приму этого! Он жив, я знаю — я чувствую его здесь, — она прижала руку к груди, — каждой частью своего тела. Он не из тех, кто сдается, не из тех. Если он в ловушке, я вытащу его — даже если придется уничтожить эту тьму голыми руками. Ты не понимаешь, Святослав, он — мой дом, моя семья. Без него у меня ничего нет. Я не могу сидеть здесь, в этой дыре, жуя черствый хлеб и есть вонючую похлебку, пока он там, один, против всего этого мрака. Ты спас меня, помоги мне еще раз, помоги спасти моего отца. Пойдем со мной — я не прошу ради себя, я прошу ради него.

Святослав смотрел на нее, его серые глаза потемнели, как небо, закрытое тучами, его пальцы сжали рукоять меча сильнее, дерево скрипнуло под его хваткой. Он покачал головой, а голос стал тише:

— Ты смелая, спору нет. Я видел, как ты боролась с теми пьяными ублюдками, пока я не пришел. Но Моргенхейм — это не драка в таверне, не бой с людьми, которых можно зарубить. Это проклятье, его не разрубить мечом, не сжечь в огне. Ты молода, у тебя глаза горят. Ты не знаешь, что такое потеря. Останься, начни другую жизнь. Тот, кого ты ищешь, твой отец — он, скорее всего, уже погиб и явно не хотел бы твоей смерти.

Диана опустила взгляд, ее пальцы сжали край стола, дерево было холодным и шершавым под ее кожей. Она закусила губу, ее голос стал мягче, но все еще полный боли:

— Ты ошибаешься, Святослав! — голос Дианы прервался, но она не дала слезам пролиться, сжав кулаки. — Он стоит всего! Каждой капли моей крови, и я готова отдать свою жизнь ради его спасения!

Она резко встала, отодвинув стул, и шагнула к нему.

— Ты говоришь о потере… но ты не знаешь, что это такое! — ее голос сорвался на полукрик, но тут же опустился до шепота, полного тоски. — Когда тот, кто был твоей опорой, твоей надеждой, твоим щитом… может погибнуть в этой тьме.

Диана обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри рвущуюся наружу боль.

— Он учил меня держать меч… научил всему, что я знаю… — голос дрогнул, но она продолжила, глядя ему прямо в глаза: — Каждую ночь я вижу его лицо. Его глаза смотрят на меня. Его голос зовет… Он всегда был моей опорой и поддержкой.

Она сделала еще шаг, приблизилась почти вплотную и прошептала с отчаянием:

— Если я останусь здесь… если поверну назад… я перестану быть собой. Я не смогу жить, зная, что бросила его там, в этой тьме!

Ее руки дрожали от волнения, но она упрямо подняла подбородок.

— Ты воин. Я не прошу тебя ради славы или золота… — она сглотнула, голос стал тише, но от этого звучал еще пронзительнее: — Я прошу ради человека, который никогда бы не оставил меня. Который бы пошел за мной в эту тьму, если бы я оказалась там.

Диана опустила взгляд на свои дрожащие руки, потом снова посмотрела на него — в глазах стояли слезы, но в них же горел неукротимый огонь.

— Помоги мне, Святослав. Пожалуйста… Я не смогу сделать это одна.

Святослав застыл, не в силах отвести взгляда от ее лица — высокие скулы, темные локоны, выбившиеся из‑под капюшона, и голубые глаза, полные слез, но в них все же горел неугасимый огонь. Ее боль пронзила его, как острый клинок, пробудив в сердце застарелую рану.

Волной нахлынули воспоминания: крики близких, растворяющиеся в тумане прошлого, лица жены и детей, которых он не смог уберечь, их тепло, угасающее в его руках. Он снова ощутил тяжесть меча, скользкого от крови, запах гари и отчаяния, звук собственного голоса, кричавшего в пустоту.

В голове гремели слова Валериуса, как раскаты далекого грома: «Она — твое искупление».

Он сжал кулаки — физическая боль помогала удержаться на краю бездны воспоминаний. Искупление… Это слово звучало насмешкой. Какое искупление, когда могилы тех, кого он любил, давно поросли травой? Какое искупление, если он сам стал тенью, бродящей по миру?

Но взгляд Дианы не отпускал его. В нем было что‑то, чего он не видел уже много лет — непокоренная воля, вера, почти безумная в своей чистоте.

Святослав медленно выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Голос его, когда он наконец заговорил, звучал тихо, но твердо:

— Я пойду с тобой.

Диана вздрогнула, будто не веря услышанному.

— Но не ради золота, — продолжил он, поднимая руку, чтобы остановить ее возможный всплеск радости. — И не ради искупления, как бы кто‑то ни называл это. Я пойду… потому что вижу в тебе то, что когда‑то потерял сам.

Он шагнул ближе, глядя ей прямо в глаза:

— И, если этот огонь в твоих глазах способен прожечь тьму Моргенхейма, я буду тем клинком, который расчистит путь. Но запомни: там, куда мы идем, нет места иллюзиям. Если твой отец действительно жив, он уже не тот, кого ты помнишь. И ты должна быть готова к этому.

Диана подняла взгляд, и ее лицо озарила слабая улыбка, пробившаяся сквозь пелену страха. Ее голос, словно луч солнца в морозный день, стал теплее, наполненный надеждой:

— Спасибо, Святослав. Ты не представляешь, что это значит для меня. Мы найдем его — я верю. И клянусь, я не стану обузой. Я умею держать меч, стрелять из лука и молчать, когда нужно. Мы сделаем это вместе.

Святослав кивнул. Суровое лицо смягчилось, в уголках губ мелькнула тень улыбки — не привычной насмешки, а чего‑то настоящего, давно спрятанного. Он кашлянул, почесал затылок и, прищурившись, добавил с лукавой искрой в глазах:

— Ну, Диана, если ты и вправду умеешь молчать, то ты первая женщина, которая превзошла даже мой меч в умении держать язык за зубами! — Он рассмеялся — легко, почти беззаботно, — и тут же смягчил шутку теплым взглядом: — Значит, с тобой не пропадем.

Диана удивленно моргнула, потом расхохоталась — звонко, искренне, так что даже ворона за окном перелетела на другое место. В ее глазах вспыхнул озорной огонек, страх отступил, оставив лишь странное, почти забытое чувство легкости.

— Ну, тогда я тебе, выходит, драгоценнее золотого лука. Надеюсь, ты не собираешься прятать меня в сундуке с сокровищами? — поддела она Святослава.

— Ха! В сундуке ты долго не усидишь, — буркнул он, но в голосе уже не было суровости. — А вот если узнают, что умеешь молчать, за тобой вся деревня гоняться будет, не только я! Представляю: объявление на воротах: «Тихая женщина. Почти не ворчит. Меняю на две коровы и бочку меда».

Диана театрально всплеснула руками:

— Да кому нужны коровы? Мед еще ладно… Но, если выбирать, я бы взяла меч. С ним, во всяком случае, можно отбиться от желающих обменяться.

Святослав покачал головой, едва скрывая улыбку:

— Осторожнее с мечом! А то мужчины решат, что ты не только молчать, но и головы с плеч сносить умеешь. Тогда точно очередь рассосется сама собой.

— Ну, хоть не будут поучать, как мне скакать или стрелять из лука. Сразу видно — опыт у тебя есть, раз сдаешься без боя! — парировала Диана, и в ее взгляде мелькнуло что‑то новое — не просто упрямство, а уверенность в этом почти незнакомом человеке.

Святослав вздохнул, махнув рукой:

— Мудрое решение — сразу слушаться женщину с мечом. Все, ты командуй, а я пойду плащ стряхну, вдруг там еще кусок дороги прилип.

Они оба рассмеялись — по‑настоящему, впервые за долгое время. В этом смехе не было ни тени горечи, только живое, пульсирующее чувство: они начали путь, и этот путь уже не казался безнадежным.

Святослав проверил меч — лезвие сверкнуло холодным, чистым светом, будто обещало верность в бою. Плащ, который он встряхнул, действительно выпустил из складок клочок сухой травы — словно последний привет из Кривого Лога.

Диана вышла к конюшне. Ее Ворон уже фыркал нетерпеливо, переступал копытами, будто слышал весь их разговор и требовал тоже быть принятым в этот союз. Она улыбнулась, погладила жеребца по шее и прошептала:

— Не волнуйся, мой мальчик. Меч у меня, а молчать я тоже умею.

Поправив седло и затянув подпругу, она села на коня. Святослав подошел, проверил упряжь, кивнул — коротко, но с пониманием.

Они выехали из Речного Оплота на север, к Моргенхейму. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, а тени становились длиннее, будто тянулись вслед, пытаясь удержать. Но ни Диана, ни Святослав не оглядывались.

Впереди — тьма. Но теперь они шли в нее не поодиночке.

И где‑то в глубине души, под слоем страха и сомнений, росло новое чувство: не просто надежда, а знание — что бы ни ждало их в Моргенхейме, они встретят это вместе.

— А если король узнает? Он не простит смерти своего соратника.

— Он не узнает, — отрезал Совикус, его голос стал холоднее. — Всеволод слаб, его разум в моей власти, а глаза слепы. Этот дурак поверит любому моему слову. Действуйте ночью, когда он спит, и будьте точны — второго шанса не будет.

Рано утром Андрей шел к молельне по коридору — узкому проходу с низким потолком, где камни были покрыты трещинами, а деревянные балки скрипели под собственной тяжестью. Рольф ждал в тени, его худое тело сливалось с мраком, а пальцы сжимали веревку, привязанную к одной из балок, та должна была рухнуть на священника. Он выждал, пока Андрей приблизился, его ряса шуршала, как листья на ветру, и дернул за веревку, вложив в рывок всю силу своих рук. Но веревка, старая и гнилая, зацепилась за выступ в камне, балка лишь дрогнула, осыпав пыль и щепки на пол, а звук эхом разнесся по коридору. Андрей остановился, его глаза сузились. Он обернулся, вглядываясь в тень, где прятался Рольф, но ничего не увидел — лишь ускорил шаг. Символ Люминора на нем сверкнул золотом как предупреждение. Рольф выругался сквозь зубы, его крысиное лицо исказилось от досады, и он юркнул в боковой проход, как мышь в нору, зная: Совикус не простит этого промаха.

Вторая попытка была днем, когда солнце поднялось над Вальдхеймом, бросая слабый свет через узкие окна замка. Гуннар подстерег Андрея у лестницы, ведущей к башне, — старой, с истертыми ступенями, где деревянные перила шатались от каждого порыва ветра, гуляющего по коридорам. Он ждал, пока священник поднимется, и шагнул вперед, его бычья туша закрыла проход, как валун. Гуннар толкнул его плечом, вложив всю свою силу и надеясь, что Андрей рухнет вниз и разобьется о камни, но священник, худой и ловкий, как молодой воин, успел схватиться за стену — его пальцы впились в трещину камня, ноги нашли опору на узкой ступени, и он устоял, его грудь тяжело вздымалась. Он повернулся к Гуннару, его глаза вспыхнули гневом, который он сдерживал, и сказал тихо, но твердо, будто произносил клятву:

— Следи за ногами, сын мой. Люминор видит всё.

Гуннар замер, в его пустых глазах мелькнул страх. Воин отступил, его шаги заглохли в коридоре. Вскоре он доложил Совикусу, что священник «слишком живуч», и получил удар посохом по плечу — багровый свет вспыхнул, кости затрещали, а Гуннар рухнул на колени, его рев эхом отозвался в подвале.

Третья попытка была ночью, когда замок погрузился в тишину, прерываемую лишь храпом стражников и шорохом ветра за стенами. Торин подсыпал яд в кружку с холодной водой, стоящую у постели Андрея, — бесцветный порошок должен был тихо оборвать его жизнь во сне. Андрей, чуя неладное, — то ли инстинкт, то ли свет Люминора вел его, — не прикоснулся к воде. Он проснулся в темноте, взял кружку, поднес ее к губам, но остановился — слабый сладкий запах резанул его ноздри. Он вылил ее в очаг, угли зашипели, поглощая отраву и поднимая вязкий дым. Андрей сел у огня, его руки сжали символ Люминора, и он шептал молитвы, отгоняющие тьму.

Совикус, узнав об очередном провале, в ярости разбил кубок о стену, вино брызнуло, как кровь, багровый свет посоха вспыхнул, осветив его лицо, искаженное кипящим внутри гневом. «Этот священник — проклятье Люминора», — прорычал он, его голос был как рык зверя, но он отступил, зная, что время для нового плана еще не пришло.

***

Пока Совикус плел свои сети, Всеволод не терял времени. Он видел, как советник смотрит на Андрея, — его холодные глаза следили за каждым движением священника, его ученики с ненавистью смотрели на него. Всеволод понимал: Андрей в опасности. Но при советнике король был слаб и не мог бросить ему вызов, его воли не хватало противостоять Совикусу. Рядом с ним он ничего не мог сделать.

Вечером второго дня Всеволод направился в покои Андрея — скромную комнату с голыми каменными стенами и слабым пламенем очага. Блики от него бросали тени на карту Альгарда, лежащую на столе, ее края были истерты от прикосновений. Король закрыл тяжелую дверь, задвинул засов и повернулся к священнику, его взгляд был тяжелым, как свинец.

— Андрей, — начал он низким голосом, — я не верю Совикусу. Его слова — ложь, его улыбка — маска, скрывающая предательство, но рядом с ним я ничего не могу сделать, будто моя воля подавлена. Помоги мне, Андрей. Совикус знает, где Диана, или знает, кто ее спрятал. Ты — единственный, кому я доверяю. Найди ее.

Андрей кивнул, его глаза сверкнули, и в них отразилась тревога, которую он не мог скрыть.

— Ваше Величество, здесь опасно. Совикус следит за мной — я чувствую его взгляд, его присутствие за каждым углом. Если я уйду, он… может вас уничтожить... Мне кажется, королевство погрузилось во тьму: после разрушения храма Люминора мы уязвимы. Давайте соберем ваших верных людей — только так у нас будет шанс остановить Совикуса.

Король молчал, постукивая пальцами по столу, как будто считывал ритм собственных сомнений. Наконец он прошелся по комнате, голос его стал холодным и обескураженно ровным.

— Я не могу пойти на это — сказал он. — Собрать людей и идти на Совикуса —значит развязать войну прямо в городе. Также мы не знаем, насколько он силен. Если я сейчас начну явно противостоять ему, это может вылиться в кровавую междоусобицу. И неизвестно, чем это все закончится, когда Хротгар стоит у наших границ. Андрей, еще… Я не уверен в своей силе. Чтобы действовать, нужны железные доказательства против него, а у меня их нет. Я дал ему слишком много власти, и он подавил мою волю. Со мной что-то не так. Возможно, это вовсе и не его дело — может быть, чей-то другой замысел, и кто-то использует его, чтобы прикрыться.

— Ваше Величество, люди уважают вас, и все пойдут за вами.

— Я не готов. Я не знаю, где Диана и что с ней, — оборвал его Всеволод, его рука обхватила рукоять меча, будто он готов был рубить врага здесь и сейчас. — Потому ты уйдешь тайно, ночью. Возьми лучшего коня из конюшни, еды на неделю из кладовой — хлеб, мясо, все что угодно. Иди по ее следам — она, скорее всего, бежала из города, но я не знаю куда. Найди ее, спрячь, вам нельзя возвращаться в Вальдхейм, пока я не решу все проблемы. Никому не говори — ни Валрику, ни Гримaру, никому. Это наш секрет, Андрей.

Священник склонил голову, его рука сжала символ Люминора, висевший на шее, его голос был полон решимости:

— Я найду ее, мой король. Клянусь! И пусть свет Люминора ведет меня. Ваша воля — мой путь. Но будьте осторожны — Совикус не остановится.

Всеволод кивнул, его лицо стало каменным, но в глазах мелькнула боль — боль отца, который потерял дочь, но не может искать ее сам.

— Иди, — сказал он тихо, его голос в моменте сорвался. — И пусть свет Люминора хранит тебя.

Андрей ушел не сразу — он знал: время на его стороне. Ночью он спустился в темницы — сырые подвалы под замком. Несколько преданных слуг помогли незаметно пробраться туда, видимо, добавили страже сонное зелье — когда священник проходил, стражники уже спали. Воздух в темнице был тяжел от запаха плесени и крови, а стены сочились влагой, как слезы самой земли. Его шаги были тихи, ряса шуршала по каменному полу, а свет факела, который он взял возле спящего стражника, бросал дрожащие тени на решетки. Он искал правду — что-то, что могло бы указать на Диану, — и нашел ее в лице умирающего мальчишки. Гаральд, юный конюх. Он не сразу узнал его, мальчишка лежал в углу камеры, его худое тело было покрыто синяками и ожогами, кровь запеклась на губах, а глаза, мутные от боли, едва открылись, когда свет коснулся его лица.

— Кто здесь? — прохрипел он, его голос был слаб.

— Друг, — ответил Андрей, опускаясь на колени рядом с ним, его руки мягко коснулись плеча мальчика. — Я служу Люминору, Гаральд…  — голос Андрея сорвался. — Скажи мне, ты видел Диану?

Гаральд кашлянул, изо рта брызнула кровь, но он собрал последние силы. Его глаза вспыхнули слабым светом надежды.

— Я… я узнал вас, — прохрипел он. Мальчишка снова закашлялся, алая капля скатилась по его подбородку. — Она… сбежала… той ночью… Совикус… пытал меня… но я не сказал… Дмитрий… он… помог ей… Они вывели ее из замка… но Совикус… казнил их…

Андрей сжал его руку, его голос стал мягче, как молитва:

— Ты храбр, мальчик. Люминор примет тебя в свой свет, — и тихо добавил: — Отдыхай.

Он положил ладонь на грудь Гаральда, и темница озарилась мягким, теплым светом. На миг стены, пропитанные мраком и болью, словно отступили перед сиянием благодати. Гаральд улыбнулся. Его глаза медленно закрылись, дыхание затихло — свеча его жизни догорела до конца.

Андрей поднялся, и на мгновение его лицо исказила боль. Он стоял молча, глядя на безжизненное тело мальчишки — того, кто до последнего держался, несмотря на страх и пытки. Тяжесть сдавила грудь, и священник едва удержался, чтобы не опуститься снова на колени.

— Прости, — прошептал он, — я пришел слишком поздно…

Лишь после этих слов он выпрямился; взгляд стал твердым и полным ненависти к Совикусу. Он ушел в ночь, стражники темницы все так же мирно посапывали.

После он добрался до конюшни, где взял серого жеребца, чья грива блестела в лунном свете, как серебро. Он накинул капюшон, подхватил мешок с хлебом, сушеной рыбой и куском сыра, — все, что взял из кладовой, — и выскользнул через задние ворота, ведущие к реке. Стражники Совикуса не заметили его — их глаза были заняты костром у лагеря, где они пили вино, играли в кости и развлекались с блудными девками, их смех заглушал шорох его шагов. Всеволод смотрел ему вслед из окна своих покоев, его сердце сжималось от тревоги, но это был единственный шанс найти дочь.

Утро третьего дня началось с тишины, висящей над Вальдхеймом, как саван. Всеволод стоял у карты, его пальцы водили по линиям рек и лесов, где могла быть Диана, его глаза были красны от бессонницы, а разум — полон теней, словно шепчущих ему из Моргенхейма. Дверь зала совета распахнулась с грохотом, разрывающим тишину, как удар молота о наковальню. Молодой гонец, чья кольчуга была покрыта пылью, рухнул на колени, его грудь тяжело вздымалась, а голос в волнении прерывался:

— Ваше Величество! Нападение! Эрденвальд ударил по Осенним Холмам и Каменному Ручью — деревни в огне, люди мертвы, их кровь течет реками! Хротгар идет с армией, его знамена перешли границу, его войско уже близко!

Всеволод замер, его рука сжала меч, глаза вспыхнули, как огонь в ночи, готовый пожрать все на своем пути. Весть о резне ударила его, как копье в грудь, — его королевство, его народ, его земли горели, пока он стоял здесь, в этом зале, окруженный сомнениями. Совикус вошел следом, его шаги были бесшумны, как у кошки, которая крадется за добычей, а лицо — непроницаемым; в глазах мелькнуло удовлетворение, но он скрыл его за легким поклоном.

— Война, мой король, — сказал он тихо, его голос был гладким, но в нем чувствовалась насмешка. — Что прикажете?

Всеволод повернулся к нему, его взгляд был тверд, как сталь, но в душе росла тьма — страх за дочь, гнев за народ, отчаяние за королевство. Король ощутил тот же ужас, что и на площади Моргенхейма, когда посланник Некроса звал его во мрак. Он не ответил сразу, его пальцы сжали рукоять меча сильнее, будто он мог разрубить эту тьму, но знал — битва началась, и она проверит его на прочность, как никогда прежде.

***

Отец Андрей не останавливался с той самой ночи, когда по велению Всеволода тайно покинул Вальдхейм.. Его серый жеребец шагал тихо, копыта мягко стучали по тропе, вьющейся вдоль реки, ее воды блестели в лунном свете, как серебряная лента. Ряса священника, серая от пыли, трепетала на ветру, а символ Люминора, висящий на шее, излучал слабый золотой свет — теплый, как маяк в ночи, указывающий ему путь. Он начал поиски Дианы, держа в голове слова Гаральда: «Она ускакала на Вороне на север, к лесам». Его первой целью был Туманный Бор — деревушка в трех часах пути от Вальдхейма, приютившаяся среди полей, где пшеница уже пожухла под осенним холодом. Дома из бревен и соломы теснились вокруг колодца, их крыши были покрыты мхом, а окна закрыты скрипящими на ветру ставнями.

Андрей подъехал к колодцу, где старуха в сером платке, чьи руки были сухи, как ветки, тянула ведро, ее спина сгорбилась под тяжестью воды. Он спешился, его голос был мягок, как молитва:

— Мир тебе, добрая женщина. Я ищу девушку — молодую, с голубыми глазами, на черном коне. Она могла пройти здесь несколько дней назад. Видели ли вы ее?

Старуха подняла взгляд, ее глаза, мутные от возраста, смотрели сквозь него, голос был хриплым:

— Никого такого не было, святой отец. Только ветер да тени бродят здесь. Уходи — не тревожь нас, мы и так боимся ночей.

Андрей кивнул, его сердце сжалось от тревоги, но он не сдался. Он поблагодарил ее, осенил знаком Люминора и двинулся дальше, к Камышовке — деревне у реки, где дома стояли на берегу, а рыбаки чинили сети, их пальцы были узловаты от работы. Он подъехал к берегу, где мужчина с седой, как иней, бородой, смолил лодку, в воздухе пахло смолой и рыбой.

— Мир тебе, добрый человек, — сказал Андрей, его голос был тепл, как свет очага. — Я ищу девушку с голубыми глазами и на черном коне. Она могла быть здесь недавно. Не видел ли ты ее?

Рыбак поднял голову, его взгляд был острым, как крючок, он покачал головой:

— Никто не проходил, отец. Только вода течет да птицы кричат. Спроси у мельника — он ближе к дороге, может, что видел.

Андрей поблагодарил его и направился к мельнице — низкому строению с покосившейся крышей, где скрипело колесо, крутясь от течения реки. Мельник, толстый, с красным лицом, носил мешки, его руки были белы от муки.

— Мир тебе, — начал Андрей, его голос стал чуть громче, чтобы перекрыть скрип колеса. — Я ищу девушку — молодую, на черном коне. Она могла ехать через ваши края. Не встречал ли ты ее?

Мельник вытер руки о фартук, его маленькие глазки прищурились, он буркнул:

— Была тут одна, вчера к вечеру. Черный конь, плащ темный, лицо закрыто. Не говорила ничего — дала монету за хлеб и ушла. Скакала на север, к лесам. Странная была — глаза были испуганные, будто кто-то гнался за ней.

Андрей сжал символ Люминора, его сердце забилось быстрее — это была она, он знал это. Он кивнул мельнику, его голос стал тверже:

— Спасибо, добрый человек. Пусть свет Люминора хранит тебя.

Он вернулся к коню, его мысли кружились, как листья на ветру — она была здесь, она жива, идет на север. Он решил двигаться к Кривому Логу, небольшому городу в сутках пути, откуда тропа вела к лесам. Его поиски только начинались, но каждый шаг приближал его к ней — он чувствовал это.

День и ночь Гримсхольм гудел от кузниц: их трубы изрыгали черный дым, тянущийся к небу, как дыхание дракона, а тяжелый стук молотов отзывался эхом в переулках. Там, между каменными стенами, женщины спешили с корзинами хлеба и рыбы, а мальчишки-оборванцы юркали следом, надеясь урвать кусок.

Мечи и доспехи Эрденвальда ценились не за красоту, а за надежность: их сталь, закалённая горным холодом, могла рассечь щит до основания, а кольчуги гудели под ударами копий, но не рвались. На рынках шум стоял тяжелый — меха и шерсть громоздились тюками, пахли сыростью и дымом костров, рядом в бочках хранился мед — тягучий, горьковатый от горных трав, а на прилавках трепыхалась рыба из ледяных озер. Замок короля был не украшением, а частью скалы: стены сливались с утесом, тяжелые своды держали тепло лишь огромных очагов, где поленья взрывались искрами. Гобелены в залах были не пышные — суровые, с грубой вышивкой битв, где предки держали знамена, покрытые пятнами, напоминавшими кровь. Узкие окна смотрели не на простор, а на каменные хребты, словно глаза зверя, выслеживающего добычу. Ветер выл в щелях, пах смолой и снегом, и в ясные дни с башен виднелись земли Альгарда, на которые Хротгар давно строил свои планы.

Хротгар был высоким, широкоплечим, с телом, закаленным в сражениях, как сталь в горне. Его волосы, когда-то черные, побелели инеем седины, густая борода обрамляла лицо, испещренное шрамами. Темные глаза горели огнем, в котором смешивались гордость, упрямство и скрытая тьма. На нем всегда был темно-зеленый плащ, подбитый шкурой бурого медведя, и кольчуга, он не снимал ее даже в замке. Его дубовый трон, украшенный резьбой в виде орлов, был отполирован его руками за годы тяжелых раздумий.

Он был суров, но справедлив — народ любил его за защиту, которую он давал, и боялся за гнев, который он обрушивал на врагов. Эрденвальд процветал под его рукой: сундуки полнились золотом, амбары ломились от зерна, а кузницы гудели, как сердце королевства.

Король Эрденвальда, Хротгар, еще в юности познал вкус зависти, когда Всеволод женился на сестре королевы Миреллии, прекрасной Эльзе, хотя ее прочили в жены самому Хротгару. С того дня его сердце омрачилось: братский союз Альгарда и южного королевства стал началом неприязни, и с годами она только росла. Позже Хротгар женился на дочери короля Фолькстейна, сурового Герхольда. Этот брак был союзом домов, а не сердец. Он никогда не любил жену — союз был лишь цепью, навязанной долгом. Когда она погибла при загадочных обстоятельствах, Хротгар не скорбел как муж. Смерть королевы подорвала союз с Фолькстейном, посеяла разные слухи; были и те, кто шепотом говорил: «А не сам ли Хротгар убрал жену, которую никогда не любил?»

Хротгар не опровергал домыслы. Его молчание лишь подогревало страх и уважение: никто не знал, что скрывается за его суровым лицом — равнодушие, ненависть или холодный расчет.

Особой болью стала для него весть о смерти королевы Эльзы. Ее утрата потрясла Всеволода и весь Альгард, но и в сердце Хротгара осталась зияющая рана — смесь скорби и ненависти. С годами он пытался укрепить свое положение браками сыновей. Старшего, Торвальда, он хотел женить на Диане, дочери Всеволода, но король Альгарда неизменно отвечал отказом — каждый отказ был для Хротгара будто пощечиной, подталкивавшей его зависть к ненависти.

Торвальд отличался холодным умом и рассудительностью. Он сидел рядом с отцом на советах, изучал карты и военные ходы, слушал военачальников и запоминал каждую деталь. Народ уважал его за твердый характер и умение держать слово. Младший сын, Эймунд, был иной: горячий, нетерпеливый, он жаждал битв и славы. В его горячности Хротгар видел собственную молодость.

Однако тень зависти не покидала Хротгара. Вальдхейм сиял ярче, имя Всеволода звучало громче, а венец его затмевал венец Хротгара. Зависть тлела в сердце годами, как угли, и ждала ветра, который раздует пламя.

— Хротгар… — произнес Заркун и замолк на миг, позволяя словам повиснуть в воздухе, как сладкий дым, обволакивающий разум. Король почувствовал, как его сердце сжалось — не от боли, а от тихой, манящей горечи, она разливалась по венам, словно вино, приправленное ядом желания. Тень бога зависти придвинулась ближе, ее очертания дрожали в лунном свете, пробивающемся сквозь щели ставен, и голос зазвучал вновь, еще тише, еще интимнее, будто делился секретом, предназначенным только для двоих.

— Но разве это справедливо, Хротгар? — прошептал Заркун, и в его тоне сквозила не злоба, а нежная забота, как у старого друга, который знает все твои слабости и любит тебя за них.

— Ты, с твоей силой, твоим умом, твоей верностью... Ты заслуживаешь большего.
Представь: трон, сияющий в лучах славы, где ты — первый, единственный. Эльза у твоих ног, ее глаза, полные восхищения, обращены только к тебе. А Всеволод? Он станет тенью, забытой историей, пылью под твоими сапогами. Я могу показать тебе путь, мой дорогой. Только прислушайся... только позволь зависти расцвести в твоей душе, как цветок в саду, который ждет твоей руки. Что тебе мешает? Гордость? Страх? Они — цепи, и я помогу разорвать их. Шагни ко мне, Хротгар, и возьми то, что по праву твое...

Образы вспыхнули в ночном видении: юная Эльза в белом, ее глаза сияют, а взгляд обращен только к Хротгару. Они идут рядом, рука в руке, толпы кланяются им, и песни летят в их честь.

— Даже когда смерть пришла к ней, — продолжал голос, сладкий, как вино, но горький в послевкусии, — он обрел славу в скорби. Его народ плакал вместе с ним, и даже боги, казалось, опустили головы. А твоя жена? Кто оплакивал ее? Никто. Ее смерть принесла тебе только слухи и подозрения. И снова ты остался один.

Тень обвила его сны, будто змей, окольцовывающий жертву, мягко, но неотвратимо.

— А Диана… — зашипел Заркун, его голос стал почти нежным, как колыбельная. — Ты предлагал союз, достойный царей. Но Всеволод смеялся, отказывал снова и снова. Он унижал тебя. Разве это справедливо? Разве не твой сын Торвальд должен был стать ее мужем? Разве не твои внуки должны были унаследовать Вальдхейм?

Хротгар резко проснулся, хватая ртом воздух, пропитанный утренней сыростью, но сон не отпустил его полностью, слова Заркуна проникли глубже, чем любой кинжал, — они открыли старые раны, обещая исцеление в отмщении.

Зависть росла — медленно, но неизбежно неся Хротгара к краю. Днем он правил Эрденвальдом с привычной твердостью: отдавал приказы, судил споры. Но в глазах подданных он замечал зависть — или это было его собственное отражение зависти, растущей внутри? Заркун не спал; он шептал ему во время вечернего ужина с детьми.
«Смотри, — мурлыкал его голос легким дыханием на ухо, — даже твои дети, они не уважают тебя. Но это можно изменить... Всего один вздох, один миг слабости — и ты вернешь свое. Я помогу, друг мой. Я всегда здесь, для тебя...»

Ночью Заркун вернулся. Не сразу — сначала легкий ветерок, пропитанный ароматом яблок, коснулся его кожи. Затем тень тонкой паутиной сплелась вокруг ложа, и голос, бархатный, как прикосновение любовницы в темноте, зазвучал вновь.

— Хротгар… мой верный, — прошептал Заркун, и это имя прозвучало как приглашение к пиру. — Ты боролся, я вижу. Ты пытался заглушить меня делами дня, но разве можно заглушить правду? Она жжет, как огонь в жилах, не так ли? Смотри, что я принес тебе сегодня… Видение, сладкое, как месть, которую ты заслуживаешь.

Образы нахлынули волной, теплой и манящей, а голос бога зависти продолжал:

— Всеволод на коленях, его корона в твоих руках, а глаза его полны страха — того самого страха, который он сеял в тебе годами. Народ Вальдхейма склоняется перед тобой, их голоса сливаются в хор: «Хротгар! Хротгар Великий!» Диана, прекрасная и покорная, стоит рядом с Торвальдом, и их дети — твои внуки — играют у трона, где орел Эрденвальда парит над всеми землями. А Эльза… О, Эльза возвращается в твоих снах, ее губы шепчут твое имя, не его. Она выбирает тебя заново, в этом новом мире, где нет вторых мест.

Заркун рассмеялся тихо, мелодично, как ручей в запретном саду, и тень его коснулась плеча Хротгара, холодная, но обещающая тепло.

— Что мешает тебе стать великим, вписать свое имя в легенды? — спросил он, голос сочился медом, смешанным с каплями соблазна. — Страх перед богами? Они слепы к твоим страданиям. Долг? Он — цепь, наложенная слабым королем. Протяни руку, Хротгар. Возьми мою силу. Один шаг — и зависть расцветет, как роза в крови, давая тебе всё: власть, любовь, отмщение. Разве не этого ты всегда хотел в глубине души? Шепни «да», и я сделаю это реальностью… для тебя, только для тебя.

Хротгар закрыл глаза. Его руки дрожали, как у воина перед первым боем, но сердце уже сделало выбор. Губы едва шевельнулись, и голос, хриплый от долгого молчания, вырвался в темноту:

— Да.

«Что я наделал?» — мелькнула мысль, но за ней тут же последовала другая, сладкая, как яд: «Наконец-то... наконец-то мое».

Тень вздрогнула от восторга, разрослась по стенам, заполнила зал, и тихий смех Заркуна наполнил покои.

Смех стих так же внезапно, как возник. Холод тени отступил, и на его место пришла вязкая усталость. Тяжесть век сомкнула глаза Хротгара, тело налилось свинцом. Король еще пытался удержаться, но сон, темный и глубокий, как бездонная пещера, затянул его в свои объятия.

В последний миг он успел услышать шепот, ласковый и хищный одновременно:

— Спи, мой король. Завтра начнется твое возрождение.

И Хротгар погрузился в сон без сновидений — слишком тяжелый, чтобы увидеть что-либо, слишком глубокий, чтобы проснуться прежним.


***

Утро в Гримсхольме было холодным и вязким, как недопитое вино. Туман стекал с гор в узкие улицы, обволакивал крыши и башни, скрывал силуэты людей, превращая их в бледные тени. Трубы кузниц дымили, молоты стучали, но даже привычный звон звучал приглушенно, будто сам город слушал и ждал.

Хротгар проснулся разбитым. Слово, сорвавшееся ночью с его губ, еще стояло в груди тяжелым камнем. Он пытался убедить себя, что это был сон, наваждение, но сердце знало: решение принято, пути назад нет.

И тогда он явился.

В зале совета, где пахло холодным камнем и копотью факелов, стоял человек. Никто не видел, как он вошел: ворота были закрыты, стража клялась, что чужаков не пропускала, а слуги говорили, что двери не открывались. Он словно вышел из самого тумана и осел здесь, будто всегда был частью замка.

Высокий, в тяжелом плаще из темного сукна, с лицом, теряющимся в глубине капюшона, он излучал спокойствие, от которого веяло властью. Голос его был низким, мягким, но в этой мягкости чувствовалась сила, отчего хотелось склонить голову и сдаться без боя.

— Эйвар, — назвался он.

Имя прозвучало знакомо, как эхо ночного шепота, и Хротгар понял: это тот, кому он сказал «да».

В руках странник держал дары: свертки редких специй, пахнущих дымом и горькой смолой, и клинок, чье лезвие поглощало свет. Факелы колыхнулись, словно сами потянулись к этому оружию, а затем погасли на миг, оставив зал в тревожном полумраке.

Хротгар встретился с его взглядом и увидел в тени капюшона два желтых огня — глаза как у зверя, который смотрит на добычу. В груди кольнуло, и он понял: сделка заключена.

«Это он... воплощение той тени, — подумал король, пальцы невольно сжались в кулаки. — Заркун во плоти. И я.. я позвал его сам».

— Ты сделал выбор, мой король, — будто прочитав его мысли, произнес Эйвар, и в его словах скользнула нежность, как в ночном видении: сладкая, манящая, обещающая все, что было отнято. — Теперь мир изменится... для тебя, как ты и мечтал в своих снах. Да, весь мир склонится перед твоей силой. Но это лишь начало, Хротгар. Путь открыт, и я поведу тебя по нему.

Факелы вспыхнули ярче, осветив зал золотистым пламенем, и тени на стенах протянулись к дубовому трону, дрогнули в поклоне — или в объятии? Хротгар крепче сжал подлокотники, вырезанные в виде орлов, и в этот миг ему почудилось: тени не просто танцуют — они касаются не только его, но и фигур за спиной. Торвальд, его холодный, рассудительный сын, стоял в дверях зала, сжимая свиток с картами; Эймунд, младший, с мечом на поясе, замер поодаль, хмурясь от странного холода.

Тень скользнула по ним, невидимая, но ощутимая, и Хротгар ясно понял: теперь и их судьбы связаны с этим «да». Даже если они не знают, их жизни уже принадлежат сделке, вплетены в паутину зависти, которая теперь опутывает весь Эрденвальд.

Эйвар улыбнулся — или это была усмешка в тени капюшона? — и протянул клинок. Лезвие блеснуло, отразив пламя, и в нем Хротгар увидел не свое лицо, а видение: Всеволод на коленях, корона в пыли, а позади — знамена с орлом Эрденвальда над Вальдхеймом.

— Возьми, — прошептал Эйвар, голос его стал еще ниже и тише. — Пусть этот клинок станет красным от крови твоих врагов — и путь назад закроется навсегда. Ты готов, мой верный?

Хротгар кивнул, пальцы потянулись к рукояти. Клинок лег в ладонь холодным, но жгучим — как обещание мести. В этот миг он почувствовал, как нечто ледяное и одновременно пылающее пробежало от руки Эйвара по его коже, впиваясь в плоть. В глазах потемнело, он сжал рукоять крепче, пытаясь устоять на ногах. Ощущение было таким, будто сама сущность Эйвара вливалась в него, оставляя неизгладимый отпечаток.

— Я готов, — выдохнул Хротгар, и голос его звучал уже иначе — глубже, жестче, словно принадлежал не ему.

Эйвар едва заметно склонил голову, в его взгляде мелькнуло удовлетворение.

— Тогда пусть начнется твой путь.

***

К концу недели армия Эрденвальда пересекла границу Альгарда. Войско растянулось по долинам, каждый шаг отдавался в земле тяжелым гулом, в воздухе стоял запах пота, дыма и конской шерсти. Тысячи голосов сливались в глухой ропот, барабаны задавали ритм, и вся эта масса двигалась вперед как единое целое.

Впереди — Хротгар. Доспех отражал бледный рассвет, плащ рвался в порывах ветра. Его лицо было жестким, но глаза выдавали перемену: в них пылал чужой огонь, ненасытный и страшный. Клинок, подаренный Эйваром, висел у короля на поясе, ненасытный и жаждущий крови.

По правую руку держался Торвальд, старший сын. Его кольчуга тускло поблескивала под небом, лицо оставалось неподвижным, холодным. Взгляд пронзал горизонт, а в руках он нес знамя Эрденвальда — черного орла на зеленом поле. В его хватке оно не трепетало, а реяло ровно, обещая смерть каждому, кто осмелится встать на пути.

Слева верхом двигался Эймунд, его лицо пылало: глаза горели нетерпением, рука то и дело касалась рукояти меча. Доспехи еще сияли новизной, без следов битв. Эймунд бросал взгляды на отца — в них жила преданность, но и осторожная тень сомнения. Хротгар изменился: плечи стали тяжелее, взгляд потемнел, дыхание холодело. В его глазах не просто гнев — в них пылал черный огонь, чуждый и страшный.

Лошади фыркали и косились, словно чуяли невидимого спутника, идущего рядом с войском. Воины же смотрели только вперед: для них существовали лишь звук барабанов, звон стали и силуэт их короля, сияющего во главе колонны.

Из долины донесся собачий лай, потом звон колокола у колодца — первые звуки тревоги. Женщины у амбаров подняли головы, дети бросили игры. На горизонте колыхалось море копий, зеленые и черные знамена качались на ветру. Так армия Эрденвальда подошла к приграничным поселениям, и вместе с ней пришла ночь, в которой не было места жалости.

***

Они ударили по двум деревням — Осенним Холмам и Каменному Ручью, расположенным у реки, воды которой текли между королевствами, разделяя их, как тонкая нить. Деревни были малы: дома из дерева и соломы теснились вокруг колодцев, амбары с зерном стояли у окраин, а сады, где цвели яблони, шумели листвой на ветру.

Вечер окрасил облака в багровый, словно предчувствуя кровь. Воины Эрденвальда ворвались в Осенние Холмы, как ураган, сметающий все на своем пути, факелы летели на крыши, и пламя взметнулось вверх, пожирая солому, будто голодный зверь. Огонь трещал, выбрасывая искры в небо, дым поднимался черными столбами, закрывая солнце, как саван.

Мужчины хватали топоры и вилы, их руки дрожали, но глаза горели — они вставали перед дверями, защищая свои семьи, но сталь Хротгара была быстрее, безжалостнее. Копья вонзались в груди, мечи рубили руки, кровь текла по земле, смешиваясь с грязью. Тела падали, как срубленные деревья, стоны людей тонули в реве воинов. Женщина с ребенком на руках бежала к лесу, ее длинные волосы развевались, платье цеплялось за кусты. Ее крик разорвал воздух, как нож — тишину, но стрела вонзилась в спину, пробив легкое, и она рухнула на колени, прижимая сына к груди, и его глаза остекленели от ужаса, глядя на мать, чья жизнь угасала. Старик у колодца поднял палку, его голос дрожал, моля о пощаде, но копье пронзило его грудь, кровь хлынула изо рта, и он упал, его тело сползло в грязь, а вода в ведре, что он нес, окрасилась красным, как вино.

В Каменном Ручье резня была еще страшнее. Воины Хротгара ворвались с криками, звучащими, как вой волков, их мечи рубили без разбора и старых, и малых. Амбар подожгли — факелы полетели в сухое зерно, и пламя взревело, как зверь, выпущенный из клетки, черный дым поднимался к небу зловещим столпом, дым от горящих деревень закрывал звезды. Молодой парень, чьи руки были сильны от труда в поле, бросился на воина с ножом, его лицо пылало яростью, но копье вспороло ему живот, как нож вспарывает рыбу, и он упал, хрипя, его кровь залила камни у ручья, который теперь тек красным потоком. Девочка в ужасе убегала к воде, ее босые ноги скользили по мокрой траве, но споткнулись о корень, и топор опустился на ее спину, разрубив пополам — ее крик оборвался, тело рухнуло в реку. Вода потемнела, понесла кровь вниз по течению. Мужчина с вилами бросился на всадника, но копыта лошади размозжили ему череп, его мозг смешался с грязью, а крик жены, которая видела это, оборвался, когда меч вонзился в ее шею. Дома горели, их деревянные стены трещали, а дым душил тех, кто еще дышал, их кашель тонул в реве огня.

Так завершилось первое столкновение: Осенние Холмы и Каменный Ручей исчезли в огне и перестали существовать.

Хротгар и его сыновья наблюдали за всем происходящим с вершины холма. Король глядел сурово, будто высекал в памяти картину разрушения. Его лицо не тронуло сострадание. Торвальд разделял его молчание — твердый и холодный, но младший, Эймунд, не выдержал. Его губы дрожали, он сжимал кулаки, будто хотел броситься вниз и остановить бойню, но знал — поздно. В его сердце впервые поселился страх не врагов, а того, к чему ведет их отец.

А армия не знала сомнений. Она шла дальше, и гром ее шагов перекрывал эхо погибших деревень.

Заркун смотрел на это из теней, его крылья трепетали от восторга, желтые глаза горели, как факелы в ночи. Он стоял на краю леса, его тень сливалась с дымом, поднимающимся над уничтоженными деревнями, и улыбка, тонкая и злая, исказила губы.

Это был лишь первый шаг — резня в Осенних Холмах и Каменном Ручье должна была стать искрой, которая уничтожит Альгард. Темные боги ждали этого — их план из зала теней двигался вперед, и Заркун знал: зависть Хротгара — это меч, который пронзит сердце Альгарда, откроет путь к Ловцу Душ и Арту, чья сила ждала своего часа, и даст темным богам их победу.

Ветер вновь взвыл, разнося по улицам клочья тумана, и Всеволод поймал себя на том, что прислушивается к каждому звуку, пытаясь отделить естественные городские шорохи от угрозы, которой, быть может, и не существовало. «Почему так тихо? — пронеслось у него в голове. — Где горожане? Почему улицы пусты?»

Он обернулся. За ним плелся его отряд — жалкие остатки тех, кто ушел с ним в поход, и несколько выживших в Моргенхейме. Валрик, высокий телохранитель, шел, словно не замечая тяжести меча, висящего на поясе, будто тот был частью его тела. Рядом брел Гримар, коренастый воин с топором; в его глазах читалась бездонная усталость. Лора, молодая девушка с тонкими чертами лица, крепко держала за руку своего отца — Эдгара, старика с тростью, чья кожа была бледна, как пергамент. Чуть впереди шагал Ярослав, чье обветренное лицо хранило следы прошедших битв. Рядом с ним шел Финн, высокий талрианец; они о чем‑то оживленно беседовали, будто пытаясь отвлечься от тягостного ощущения пустоты вокруг.

Одежда путников была изодрана, шаги — тяжелыми, но они были живы, и это само по себе казалось чудом. Однако даже их присутствие не могло развеять гнетущую атмосферу, окутавшую город.

Вальдхейм, некогда сияющая жемчужина Альгарда, теперь лежал под гнетом зловещей тишины. Дома, чьи окна раньше светились теплым светом очагов, теперь были закрыты ставнями; их деревянные рамы скрипели под натиском ветра. Улицы, где прежде раздавались крики торговцев и звон монет, опустели. Лишь редкие тени мелькали в переулках — стражники в черных доспехах, следящие за каждым шагом. Их лица были скрыты под шлемами, а взгляды — холодны, как лед.

Город встретил их скрипом тяжелых ворот, открывающихся с протяжным стоном, и запахом сырости, сочащейся из каменных стен.

Всеволод шагнул в зал совета, его шаги гулко отдавались от пола, покрытого пылью и следами сапог, а факелы, горящие в железных держателях, бросали тусклые отблески на гобелены, некогда славившие его победы — теперь же они висели, выцветшие и рваные, как воспоминания о прошлом, которое он не мог вернуть.

Совикус ждал его у длинного стола, заваленного свитками и картами, фигура советника была неподвижна, как статуя. Его черный плащ с багровыми вставками был безупречен: ни пятна, ни складки не нарушали его гладкости, а посох с мерцающим наконечником, лежащий рядом, казался живым — багровый свет пульсировал в нем. Его лицо, худое и острое, изменилось, когда губы советника искривились в улыбке, похожей на усмешку. Торин, его верный стражник, стоял позади, его борода скрывала напряженный оскал, а рука лежала на рукояти меча. Всеволод остановился, взгляд встретился со взглядом Совикуса, и в этот миг он стал другим — не королем, вернувшимся к своему народу, а марионеткой, которая пытается бороться с кукловодом. Его плечи напряглись, голос стал ниже, холоднее.

— Совикус, — начал он, каждый слог давался ему с трудом, — где моя дочь? Что ты сделал с Вальдхеймом? Почему храм уничтожен?

Совикус склонил голову, его улыбка стала шире, но холоднее, как лед:

— Ваше Величество, мы уже и не ждали вас живым. Моргенхейм поглотил многих ваших воинов, но вы вернулись, слава Люминору! Диана… ее видели в храме в ночь, когда он пал, но она исчезла, растворилась. Шпионы Хротгара были пойманы, допрошены и казнены, но не все. Я держал город в порядке, пока вы были в отлучке. Комендантский час, стража на улицах — это спасло нас от безумия. Это все была вынужденная мера.

Всеволод шагнул ближе, его кулаки сжались, а глаза вспыхнули яростью.

— Ты лжешь, — прорычал он, его голос был низким, как рокот грома. — Я вижу это в твоих глазах. Где моя дочь, Совикус? Что ты скрываешь?

Андрей выступил вперед, его ряса шуршала по каменному полу, а символ Люминора в его руках засветился слабым золотым светом, который пробивался сквозь мрак зала, как луч солнца сквозь тучи.

— Порядок? — голос священника дрожал от сдерживаемого гнева, но оставался твердым. — Ты осквернил свет Люминора, Совикус. Стража говорит храм уничтожен, стены — в крови, алтари — разбиты, священники — мертвы. Это твоих рук дело, это твоя тьма. Говори правду!

Совикус бросил на него острый взгляд, но быстро скрыл его за маской спокойствия, его тон стал еще мягче:

— Ты устал с дороги, священник. Твои слова — плод измученного разума, он видит врагов там, где их нет. Жрецы были убиты шпионами Хротгара, и, возможно, Диана у него. А как дела обстоят с тьмой? Вы смогли остановить ее в Моргенхейме? Я лишь удерживаю город. Отдохни, пока король решает дела, — твои молитвы понадобятся позже.

Всеволод положил руку на плечо Андрея, его пальцы слегка сжали его, успокаивая священника, но взгляд не отрывался от Совикуса — в нем была буря, готовая вырваться, но он из последних сил удерживал ее.

— Ты прав, Совикус, — сказал король тихо, но твердо. — Сейчас не время. Мы устали, город слаб. Если это действительно Хротгар — я узнаю правду.

Андрей заметил, что Всеволод рядом с советником становился другим человеком — не тем королем, который вел Альгард к победам, не тем безжалостным воином, рубящим врагов в битвах, а марионеткой, не имеющей своего слова. Все его нутро хотело призвать силу Люминора и стереть эту наглую ухмылку с лица советника, но твердое убеждение удерживало: истинный служитель света не вправе обращать мощь во зло.

Совикус кивнул, его глаза блеснули. Он отступил, пальцы скользнули по посоху, словно проверяя его силу.

— Как пожелаете, мой король. Город ваш, как и всегда. Что прикажете делать с выжившими?

Всеволод обернулся к своему отряду: Валрик стоял, опираясь на меч, плечи подрагивали от усталости; Гримар уставился в пол, топор тяжелым грузом тянул пояс; Лора и Эдгар держались друг за друга, лица бледны, словно у привидений; Ярослав кашлял, прижимая ладонь к ноющей груди, видно, во время долгого пути он подцепил простуду. Лишь Финн, выпрямившись, не сводил внимательного взгляда с Совикуса. Это были его люди — те, кто выдержал Моргенхейм; он не собирался бросать их на произвол судьбы.

— Накормите их, — приказал он, голос зазвучал громче, резче. — Хлеб, мясо, вино — все, что есть в кладовых. Дайте им работу: чинить стены, точить оружие, помогать в кузницах. Они выжили там, где другие пали, — я не оставлю их.

Совикус склонил голову; улыбка на миг померкла, но он кивнул и сухо ответил:

— Будет исполнено, Ваше Величество. Город примет их.

Выжившие подняли глаза; в лицах вспыхнула надежда. Лора шагнула вперед и тихо поблагодарила:

— Спасибо, мой король. Мы не забудем. Вы дали нам жизнь там, в тумане, и даете ее здесь.

Эдгар кивнул; трость стукнула о пол. Влажные глаза старика едва держали слезы:

— Люминор благословил нас вами, Ваше Величество. Мы будем работать, пока слушаются руки.

Всеволод коротко кивнул; взгляд смягчился, но лишь на миг: рядом с Совикусом слабости он не позволял. Король повернулся к Валрику, Гримару и Ярославу:

— Вы, мои телохранители, отдыхайте. Поешьте, выспитесь, восстановитесь. В Моргенхейме вы были моим щитом, и я не хочу видеть вас сломленными. Завтра вы понадобитесь мне.

— Как прикажете, государь, — Валрик едва улыбнулся. — Сон сейчас звучит как лучшая награда.

— Еда и кровать — больше, чем я смел просить, — хрипло буркнул Гримар.

Финн шагнул вперед:

— Ваше Величество, мне нужно обсудить важное…

Всеволод осек его движением ладони:

— Остальное — завтра. Оставьте нас с Совикусом наедине.

Слуги зашевелились, уводя измождённых путников. Двери зала тяжело сомкнулись, и камень снова отозвался тишиной. Всеволод остался с Совикусом, его взгляд снова стал холодным.

— Докладывай, — сказал он коротко. — Гарнизон, казна, продовольствие. И главное — что с убийством Хротгара, которое мы планировали?

Совикус едва заметно улыбнулся.

— Все под контролем, государь, — мягко произнес он. — Убийца уже рядом с ним: входит в шатер, держит поводья его коня, подает кубок. Один мой знак — и Хротгар падет. Сегодня, завтра — когда прикажете.

— Ты уверен? — голос короля стал жестче.

— Абсолютно, — солгал Совикус без тени колебания. — Он ближе не бывает. Но пока нам выгоднее война с Эрденвальдом. У нас появился исключительный шанс уничтожить Хротгара: он сосредоточил все силы на границе, и, если нанести удар сейчас, мы разом сокрушим его армию, а после этого Гримсхольм и весь Эрденвальд падет к нашим ногам. Грех не воспользоваться таким моментом — подобного расклада может больше не представиться никогда. Как только понадобится — я шепну, и яд ляжет в его кубок. Вы разгромите его войско раз и навсегда.

— Ты… невероятно умен, Совикус, — произнес Всеволод негромко, словно взвешивая каждое слово. — В твоей голове рождаются схемы, которым позавидовал бы сам Люминор. Но скажи мне честно: не слишком ли изящны твои замыслы?

Совикус выпрямился, взгляд его стал твердым, почти торжественным.

— Ваше Величество, я клянусь вам в верности не словами, а делом. Каждая моя мысль, каждый шаг — во благо королевства. Моя жизнь принадлежит не мне, а Альгарду. Если потребуется, я отдам ее без колебаний.

Он положил ладонь на грудь, чуть склонив голову.

— Вы можете доверять мне всецело. Я не ищу ни славы, ни богатства — только процветания для нашего королевства. И если для этого нужно выстроить сотню хитроумных планов, я построю тысячу.

Всеволод долго смотрел на советника, будто пытаясь прочесть в его глазах то, чего не было сказано вслух. Наконец, медленно, почти неохотно, он кивнул.

— Пусть будет так. Завтра начнем подготовку. Но помни: один неверный шаг — и мы оба окажемся на плахе.

Совикус склонил голову в почтительном поклоне.

Моя судьба в Ваших руках, Ваше Величество. Главное — безопасность королевства..

В воздухе повисла тяжелая, многозначительная пауза. Где‑то вдали прокричал петух, нарушив тишину, и этот простой будничный звук вдруг напомнил обоим: за стенами замка продолжается обычная жизнь.

Дверь зала тихо закрылась за Всеволодом, оставив Совикуса в полумраке.

Советник медленно выпрямился, и маска преданного слуги мгновенно растаяла. В глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь. Он подошел к окну, вглядываясь в ночные улицы Вальдхейма, и губы его тронула едва заметная усмешка.

«О, Всеволод… Ты даже не представляешь, насколько прав был в своих сомнениях. Не слишком ли изящны мои замыслы? — мысленно повторил он слова короля, и в груди разлилось пьянящее чувство превосходства. — Да, мой государь, они изящны. И они сработают. Ты — лишь инструмент, Всеволод, и скоро… очень скоро ты исполнишь свою роль до конца».

***

После возвращения в Вальдхейм каждому нашли занятие по силам. Лоре, вопреки прежним представлениям о том, чем должна заниматься девушка ее склада, поручили помощь на кухне. Никто не вспоминал здесь о «благородстве» — в замковых стенах царила простая истина: выживает тот, кто работает. А Лора умела работать.

Она ловко управлялась с ножом, чистила овощи, месила тесто, следила за котлами. И хотя запах жареного лука щипал глаза, а от тяжести ломило спину, это было лучше, чем бездействовать. К тому же здесь, среди кастрюль и деревянных ложек, можно было ненадолго забыть о кошмарах. Ее умение читать и писать пригождалось: она вела учет припасов, сверяла списки, составляла короткие записки для кладовщика. Точно так же, как ее отец Эдгар, — только он нашел себе место в библиотеке.

Эдгар, несмотря на слабость и дрожащие руки, часами сидел среди пыльных томов. Он расставлял книги, восстанавливал каталоги, порой тихо переговаривался с редкими посетителями. Для него это было не просто занятие — это была нить, связывающая его с прежним миром, где слова имели вес, а знания спасали души. Он тоже умел читать и писать, и это умение теперь служило не роскоши, а выживанию.

Финн тем временем не находил себе места. Высокий талрианец то и дело появлялся в коридорах, ведущих к тронному залу. Он ловил слуг, расспрашивал стражников, пытался втереться в доверие к придворным — все ради одной цели: добиться аудиенции у короля. В его глазах горел упрямый огонь. Он знал нечто важное и был твердо намерен донести это до Всеволода лично.

А по ночам…

Лора проснулась резко, будто вынырнула из вязкой тьмы. Сердце колотилось, словно старалось вырваться из грудной клетки. В ушах еще стоял леденящий душу голос посланника, он преследовал ее каждую ночь с момента их бегства из Моргенхейма. Она села на постели, тяжело дыша, и провела рукой по влажным от пота волосам.

«Опять этот сон… Опять он…»

В памяти вспыхнули картины: искаженные лица людей, образы, крики… Она сжала кулаки, пытаясь отогнать видения. Но на этот раз что‑то было не так.

Тишина.

Абсолютная, гнетущая тишина, от которой кожу покрывали мурашки. Ни привычного шороха стражи за дверью, ни отдаленных голосов слуг замка, ни даже скрипа старых балок — ничего. Только ее собственное дыхание, рваное и громкое в этой мертвой тишине.

— Отец?.. — прошептала она, с трудом поднимаясь с постели.

Комната тонула в полумраке. Единственный факел у двери едва тлел, бросая на стены дрожащие тени. Лора накинула халат и, едва касаясь пола босыми ногами, подошла к двери. Ручка поддалась с тихим скрипом, и девушка вышла в коридор.

Пусто.

Ни души. Ни единого стражника у покоев, ни слуг, никого. Только длинные ряды факелов, мерцающих в темноте, и тени, словно живые, извивающиеся на каменных стенах.

— Где все?.. — голос ее дрогнул.

Она сделала несколько шагов, оглядываясь. Где‑то вдали, в глубине коридора, мелькнул отблеск — будто кто‑то прошел мимо факела. Лора напрягла зрение, вглядываясь в темноту.

И тогда она увидела.

В углу, между двумя колоннами, тьма сгустилась. Не просто тень — нечто иное. Оно пульсировало, словно живое существо, поглощая свет, вытягивая его из воздуха. Факелы вокруг начали меркнуть, один за другим, пока коридор не погрузился в почти полную тьму.

Лора замерла. Кровь застыла в жилах. Она хотела бежать, но ноги будто приросли к полу. Тьма медленно обретала форму — вытянулась, приподнялась, и вдруг из нее проступили очертания фигуры. Высокой, нечеловечески тонкой, с длинными, извивающимися, как щупальца, руками.

— Н‑нет… — прошептала Лора, отступая на шаг.

Фигура двинулась к ней. Каждый ее шаг сопровождался шорохом, будто тысячи насекомых ползли по камню. Воздух стал густым, тяжелым, пропитанным запахом гнили и серы. Лора попыталась закричать, но звуки застряли в горле.

И вдруг — вспышка.

Яркая, ослепительная, как молния. Тьма взвизгнула — звук, от которого заложило уши, — и закрутилась в вихре, разлетаясь клочьями, как сгоревшая ткань. Столп черного дыма взметнулся к потолку, растворяясь в воздухе.

Оцепенение спало. Лора рванулась вперед, туда, откуда пришла вспышка.

У поворота коридора стоял он.

Финн.

Его браслеты с рунами светились мягким голубым светом, пульсируя в такт дыханию. Он поднял руку, и из ладони вырвался новый луч света — чистый, как звездный огонь. Он ударил в остатки тьмы, и та с шипением исчезла, оставив после себя лишь едва заметный след гари.

— Ты… — Лора задыхалась, все еще чувствуя, как дрожат колени. — Что это было?!

Финн опустил руку, и свет на браслетах постепенно угас. Он посмотрел на нее — спокойно, почти холодно.

— Что за чертовщина здесь происходит и кто ты вообще такой? — вырвалось у Лоры.

— Я говорил: я талрианец, — ответил он, не сводя взгляда с того места, где только что была тьма. — А по поводу чертовщины… Это был хаотик.

— Хаотик? Тот же, что и в Моргенхейме?! — ее голос сорвался. — Ужас… Мой отец пропал! Ты не видел его? И куда подевалась вся стража в замке?

— Нет, не видел. Но мы можем вместе его поискать. — Финн шагнул ближе. — Еще мне нужно поговорить с королем, но я не могу получить аудиенцию.

— Думаю, он будет не рад, если мы ночью ворвемся в его покои. — Лора нервно оглянулась. Тишина давила.

— Если я не смогу с ним поговорить, то нам придется уйти из этого проклятого замка, — твердо сказал Финн.

Он поднял ладонь, и на ней зародился маленький светящийся шар — мягкий, теплый свет разогнал темноту вокруг.

— Где ты этому научился? — прошептала Лора, глядя на огонь в его руке.

— Долгие годы изучал и тренировался в Тал’Риане, — коротко ответил он. — Идем.

Они двинулись по коридору, ступая осторожно, будто боялись потревожить спящую тьму. Лора рассказывала о себе — о детстве в Моргенхейме, о кошмарах, преследующих ее с момента их побега. Финн слушал молча, лишь изредка кивая.

Вдруг Лора остановилась.

— Смотри! — Она указала на пол у дверей, ведущих в подвал.

Там, прислоненная к стене, стояла трость ее отца — резная, с серебряным набалдашником в виде волчьей головы, которую ему подарил король. Лора бросилась к ней, схватила, сжимая так крепко.

— Он был здесь… — ее голос прервался. — Но куда он пошел?

— И куда подевалась стража… — Финн нахмурился, оглядывая темный проем. — Не нравится мне это.

— Нам нужно спуститься, — решительно сказала Лора.

— У меня нет желания идти в подвал замка.

— Пожалуйста, — она посмотрела ему в глаза. — Это мой отец.

Финн вздохнул, но кивнул.

Они спустились по узкой лестнице, свет его шара едва разгонял густой мрак. Внизу царила могильная тишина, нарушаемая лишь их шагами. Они прошли между колоннами и замерли у массивной двери, из‑за которой пробивалось багровое сияние.

— Что это?.. — Лора прижалась к стене, пытаясь разглядеть происходящее внутри.

Финн приложил палец к губам, призывая к молчанию, и осторожно заглянул в щель. Лора последовала за ним.

То, что она увидела, заставило ее сердце остановиться.

В центре зала стоял Совикус — высокий, худой, в черном плаще, а в воздухе висела спираль. Вокруг него на коленях застыла вся дворцовая стража, слуги замка — неподвижные, с пустыми глазами, из них сочилась темная энергия. Она струилась в воздух, собираясь в черные сгустки, кружащие вокруг мага.

А рядом с Совикусом на каменном столе лежал ее отец.

Эдгар был бледен, его грудь едва вздымалась. Совикус держал в руке древний кинжал, покрытый странными письменами, и что‑то нараспев читал на языке, от которого кровь стыла в жилах.

— Нет… — Лора едва сдержала крик.

Совикус поднял кинжал.

— Во имя Моргаса! — его голос разнесся по залу, отразившись от стен зловещим эхом.

Кинжал вонзился в грудь Эдгара. Из тела старика вырвалось голубое сияние — его душа, светлая, дрожащая. Но тьма не дала ей уйти. Сгустки черной энергии рванулись вперед, обволакивая душу, пытаясь разорвать ее на части.

Лора вскрикнула, но Финн успел зажать ей рот рукой.

— Тихо! — прошептал он, глаза его горели. — Нам нужно уходить. Сейчас.

Он потянул ее назад, крадучись, пока Совикус, поглощенный ритуалом, не заметил их.

— Я увидел достаточно, — сказал Финн, когда они оказались в коридоре. — Встреча с королем больше не интересует меня. Мне нужно в Тал’Риан — рассказать все, что я видел в Альгарде. Ты можешь пойти со мной.

Лора посмотрела на трость в своей руке, это теперь единственное оставшееся от отца, которого только что принесли в жертву. Девушка чувствовала тьму, все еще пульсирующую где‑то внизу.

— Да, — прошептала она. — Я пойду.

Спустя время Совикус стоял на башне замка, наблюдая, как две фигуры исчезают в ночи. Его губы скривились в усмешке.

Рядом с ним возник силуэт — высокий, окутанный клубами тьмы. Совикус произнес:

— Мне их остановить, мой господин?

— Нет, — ответил Моргас. — Пусть уходят. Пусть Тал’Риан и весь Совет Талари знают. Пусть готовятся. После уничтожения Альгарда они следующие.

Совикус склонил голову, Моргас исчез, оставив после себя только запах серы.

Тишину разорвал резкий крик — к башне спикировала крупная птица с пестро‑серыми крыльями. К лапе был привязан свиток, перетянутый черной лентой с печатью в виде волка. Совикус без лишних движений протянул руку — птица опустилась на его предплечье, советник перерезал веревку и взял послание.

Развернув бумагу, он пробежал глазами по строкам. Губы его медленно растянулись в довольной улыбке.

«Господин Совикус,
сообщаю, что принцесса Диана находится под моей опекой в Кривом Логе. Условия ее содержания соответствуют вашим указаниям. Ожидаю дальнейших распоряжений.
С почтением,
Эйрик, глава Кривого Лога».

Совикус свернул письмо, задумчиво постучал пальцем по свитку. Теперь — к делу.

Посох в руке Совикуса едва заметно задрожал. В его металлическом сердце таилась сила, дарованная самим Моргасом. Мысленным взором он потянулся вдаль, сквозь тьму и расстояния, к невидимым нитям, связывающим его со следопытами.

«Хорошая была мысль — послать с ними хаотика», — пронеслось в его сознании. Бесплотная сущность, приставленная к отряду, стала не просто наблюдателем, но и проводником. Теперь предстояло испытать новые силы — те, что Моргас пробудил в нем.

Совикус закрыл глаза, сосредоточился на пульсирующей энергии в посохе. Металл под ладонью потеплел, затем раскалился до едва терпимого жара. Но боль не имела значения — она лишь подтверждала мощь, текущую сквозь него.

В сознании вспыхнули размытые образы: сперва хаотичные, как обрывки сна, затем все четче. Он увидел лес — густой, пропитанный туманом. Услышал шелест листьев, отдаленный крик ночной птицы. Почувствовал запах сырости и железа.

А потом — фигуры. Четверо.

Рагнар то и дело поглядывал на лезвие ножа. Кейра прислушивалась к ночным шорохам. Бьорн ворошил угли. Сигрид задумчиво разглядывала карту, едва различимую в тусклом свете.

Совикус улыбнулся. Он видел их — так ясно, словно стоял рядом. Хаотик служил мостом, незримой нитью, через которую его сознание простиралось на огромные расстояния.

«Теперь — слово», — подумал он, формируя в разуме послание.

Энергия в посохе запульсировала в такт его воле. Он сосредоточился, направляя поток энергии через хаотика прямо в костер, вокруг которого сидели следопыты.

Пламя вдруг взметнулось вверх, извиваясь, словно живое. Языки огня заиграли, сплетаясь в причудливые очертания. И в самом сердце костра возник образ — четкий, будто вырезанный из черного стекла. Это был Совикус.

Наемники вскочили, схватившись за оружие. Пламя не обжигало, но от фигуры, сотканной из огня и тени, веяло такой мощью, отчего воздух словно сгустился.

— Не стоит бояться, — голос Совикуса прозвучал не из пламени, а прямо в голове — ледяной и властный. — Пока вы служите мне, огонь не тронет вас.

Рагнар медленно опустил клинок, но пальцы по‑прежнему сжимали рукоять.

— Она у Эйрика в Кривом Логе, — продолжил Совикус. Его огненный лик дрогнул, отражая игру пламени. — Возьмите ее. Приведите ко мне. Живой и невредимой.

В глазах Кейры мелькнул вопрос, но она не решилась произнести его вслух. Фигура в огне будто прочла ее мысли:

— Если с ее головы упадет хоть один волос… — голос стал тише, но от этого звучал еще страшнее, — вы узнаете, что значит по‑настоящему гореть.

Пламя взвилось в последний раз, и силуэт начал растворяться, оставляя после себя лишь едва уловимый запах серы и свиток с посланием от Эйрика.

— Ну что, — Бьорн первым нарушил молчание, — слышали приказ?

Сигрид поднял свиток. Взгляд его был тверд.

— Движемся на Кривой Лог, — произнес он.

Сил Совикуса хватило, чтобы на таком огромном расстоянии не просто явить свой образ, но и оставить наемникам письмо Эйрика.

— Скоро, — прошептал он, глядя в ночь. — Очень скоро все встанет на свои места.

Сольвейг была деревушкой маленькой — всего два десятка домов, сложенных из серого камня и бруса, стоящего не одно поколение. Крыши покрывала солома, местами подлатанная мхом, а узкие окна смотрели на море. Тропинки между домами, утоптанные босыми ногами детей и тяжёлыми сапогами рыбаков, вились среди низких заборов, вдоль которых росли кусты шиповника с алыми ягодами, блестящими на солнце, как рубины. У берега покачивались лодки — небольшие, выкрашенные в белый и синий, с потёртыми бортами. Сети, растянутые на кольях, сохли под ветром, их узлы были завязаны крепкими руками, а рядом стояли корзины с уловом — серебристые рыбины, поблескивающие чешуёй, пойманные на рассвете.

Жители Сольвейга жили в ладу с морем, их быт был прост и неизменен, как приливы. Их было немного — мужики, чинящие сети у порога, перебирая верёвки натруженными пальцами; женщины, варящие похлёбку из рыбы, картошки и трав, собранных на склонах, и дети бегали вдоль берега, собирая ракушки и гладкие камни, отшлифованные волнами до блеска. Утром мужчины уходили в море — их лодки скользили по воде, как тени, оставляя за собой рябь, а женщины разводили очаги, дым от которых поднимался к небу тонкими струйками, смешиваясь с солёным воздухом. Днём деревня оживала — стук топоров раздавался из-за сараев, где рубили дрова, плеск воды звучал у колодца, где девушки набирали вёдра, а смех малышей, игравших в прятки за стогами сена, звенел, как колокольчики. К вечеру все собирались у длинного стола под навесом у берега — ели хлеб с солью, запивали травяным настоем из глиняных кружек и слушали рассказы стариков о бурях, что унесли лодки, и морских духах, поющих в тумане. Жизнь текла спокойно, каждый день был похож на предыдущий, но в этом была своя прелесть — покой, который не нарушали ни войны, ни происходящее в далёких городах.

В дальнем конце деревни, ближе к обрыву, где море пело громче всего, стоял дом Иллариона. Он был ниже других, сложен из камня, поросшего мхом, а его крыша, чуть покосившаяся, сливалась с зелёным склоном, на котором он приютился. Перед домом росла яблоня, чьи ветви гнулись под тяжестью спелых плодов, красных и золотых, а у порога лежал старый коврик, вытканный из шерсти, выцветший от солнца и ветра до бледно-голубого оттенка. Илларион был стариком, чьи годы оставили следы на его теле, но не погасили огнь в душе. Его потрёпанный синий балахон, некогда яркий, теперь выцвел до цвета пасмурного неба, а под капюшоном струились длинные седые волосы, спадывающие на плечи, как серебряные нити, мягкие и гладкие, несмотря на возраст. Его лицо, покрытое сетью морщин, обрамляла идеально подстриженная серебристая борода. Но главное — тепло и доброта, светящиеся в голубых глазах, глубоких, как море в ясный день. В руках он сжимал дубовую палку — гладкую, отполированную временем, испещрённую узлами и письменами древних времён. Она была не просто опорой: в ней дремала сила, неспешно струясь сквозь его пальцы, невидимая для тех, кто приходил к нему за помощью.

Годы текли, как волны Недремлющего моря, а Илларион всё жил в Сольвейге. Время стерло память о том дне, когда он впервые ступил на эти берега.

Для жителей он был просто целителем — седобородым старцем с ласковым взглядом, чьи руки врачевали раны и хвори. Но никто не ведал, какая бездна силы таилась за его кротостью.

Одним словом он мог укротить шторм. Одним прикосновением посоха — вырвать душу из лап смерти. Одним взором — рассеять тьму, плетущуюся в ночи.

Однако он не творил чудес. Его магия, глубокая и древняя, как морские пучины, была под строгим надзором. Она прорывалась лишь в мелочах: в тепле ладоней, исцеляющих боль, в тихом слове, утешающем скорбь, в покое, которым он окутывал каждого, кто к нему приходил.

Так он и жил — незаметно, скромно, храня свою силу как сокровенную тайну. Она дремала в нём, подобно зверю в потайной пещере, — и он сам порой забывал о её существовании.

Этим утром солнце только поднялось над морем, его лучи пробивались сквозь редкие облака, бросая золотые блики на воду, блестящую, как расплавленное стекло. Илларион сидел у порога, его посох лежал рядом, прислонённый к стене, а в руках он держал чашку с травяным настоем — шалфей и мята смешивались в тёплом аромате, поднимающимся к его лицу, согревая кожу. Перед ним стояла Лина — молодая женщина с заплаканными глазами и ребёнком на руках, чьи щёки пылали от жара. Её тёмные волосы были собраны в косу, спадавшую на спину, а платье, простое и серое, пахло солью и рыбой.

Она подошла, опустив глаза.

— Он всю ночь плакал, Илларион, — слова давались ей с трудом, голос прерывался. Руки, словно пытаясь найти опору, сжимали край платка. — Не ест, не спит. Помоги… Я больше не знаю, что делать.

Старик кивнул, и взгляд его потеплел. Он поставил чашку на плоский камень у порога и осторожно протянул руки. Лина передала ему сына. Кожа мальчика пылала под пальцами — горячая, почти обжигающая, словно угли в очаге. Дыхание было прерывистым, неровным.

Илларион прижал ребёнка к груди, ощущая, как бьётся маленькое сердце. Его узловатые пальцы мягко, почти невесомо коснулись разгорячённого лба. Старик зашептал — слова лились тихо, как журчание лесного ручья, простые, едва уловимые слухом.

Из его ладоней просочился слабый золотистый свет. Он окутал малыша, словно тёплое, живое одеяло — нежное прикосновение, которое мог заметить лишь тот, кто знал, куда смотреть.

Постепенно жар начал отступать. Дыхание мальчика стало глубже, ровнее. Он тихо засопел, уткнувшись в плечо старика, а его маленькие ручки, до этого напряжённые, наконец расслабились, отдаваясь умиротворению.

— Вот и всё, — сказал Илларион, возвращая ребёнка Лине, его голос был тёплым, как солнечный луч, греющий камни на берегу. — Дай ему настоя из ромашки вечером, и пусть спит у открытого окна — море выгонит остатки хвори.

Лина улыбнулась. В её глазах блестели слёзы благодарности — она сдерживала их, стараясь не расплакаться.

— Спасибо тебе, Илларион. Что бы мы без тебя делали?

— Жили бы, как жили, — ответил он, легко усмехнувшись. Смех его был тихим, словно шорох листвы. — Море заботится о своих, а я лишь помогаю ему в этом труде.

Она ушла, прижимая сына к груди. Шаги её стали лёгкими — словно тяжесть ночи растворилась в утреннем свете.

Илларион взял чашку, сделал глоток и устремил взгляд на море. Волны пели вечную песню, успокаивающую, словно материнская колыбельная.

Он не искал славы, не стремился к власти. Его сила, способная сотрясти горы, оставалась скрытой — спящей под маской простого целителя.

После Лины пришёл старый рыбак Торн, чья спина ныла от долгих часов в лодке, сгорбленная, как ветка под снегом. Илларион растер ему поясницу мазью из можжевельника, пахнувшей лесом и смолой, шепча слова, снимающие боль, как ветер уносит дым. Затем была девочка, порезавшая ногу о ракушку, её босые ступни оставляли мокрые следы на полу — старик промыл рану морской водой, наложил повязку с травяной кашицей, и она ушла, хромая, но улыбаясь. К полудню у его дома собралась небольшая очередь — люди несли свои беды, свои надежды, и он принимал их всех, не прося ничего взамен, кроме доброго слова или горсти ягод, которые дети клали ему в ладонь.

Когда солнце достигло зенита, Илларион вышел к берегу. Балахон его колыхался на ветру, а дубовая палка постукивала по камням, оставляя едва заметные отметины.

Он опустился на плоский валун, разогретый солнечными лучами, и устремил взгляд на море. Волны танцевали, их пена сверкала, словно серебро, отражая свет.

Невдалеке бегали дети; их смех переплетался с криками чаек, нырявших за рыбой. Рыбаки тянули сети, полные улова, — их голоса звучали низко и протяжно.

Старик глубоко вдохнул солёный воздух, грудь его расширилась, и на лице появилась улыбка — простая и искренняя, как у человека, обретшего покой в этом мире.


***

Лора проснулась резко, будто вынырнула из вязкой тьмы. Сердце колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из грудной клетки. В ушах ещё стоял леденящий душу голос — голос посланник который преследовал её каждую ночь с момента их бегства из Моргенхейма. Она села на постели, тяжело дыша, и провела рукой по влажным от пота волосам.

«Опять этот сон… Опять он…»

В памяти вспыхнули картины: искажённые лица людей, образы, крики… Она сжала кулаки, пытаясь отогнать видения. Но на этот раз что‑то было не так.

Тишина.

Абсолютная, гнетущая тишина, от которой кожу покрывали мурашки. Ни привычного шороха стражи за дверью, ни отдалённых голосов слуг замка, ни даже скрипа старых балок — ничего. Только её собственное дыхание, рваное и громкое в этой мёртвой тишине.

— Отец?.. — прошептала она, с трудом поднимаясь с постели.

Комната тонула в полумраке. Единственный факел у двери едва тлел, бросая на стены дрожащие тени. Лора накинула халат и, едва касаясь пола босыми ногами, подошла к двери. Ручка поддалась с тихим скрипом, и девушка вышла в коридор.

Пусто.

Ни души. Ни единого стражника у покоев, ни слуг, никого. Только длинные ряды факелов, мерцающих в темноте, и тени, словно живые, извивающиеся на каменных стенах.

— Где все?.. — голос дрогнул.

Она сделала несколько шагов, оглядываясь. Где‑то вдали, в глубине коридора, мелькнул отблеск — будто кто‑то прошёл мимо факела. Лора напряглась, вглядываясь в темноту.

И тогда она увидела.

В углу, между двумя колоннами, тьма сгустилась. Не просто тень — нечто иное. Оно пульсировало, словно живое существо, поглощая свет, вытягивая его из воздуха. Факелы вокруг начали меркнуть, один за другим, пока коридор не погрузился в почти полную тьму.

Лора замерла. Кровь застыла в жилах. Она хотела бежать, но ноги будто приросли к полу. Тьма медленно обретала форму — вытянулась, приподнялась, и вдруг из неё проступили очертания фигуры. Высокой, нечеловечески тонкой, с длинными, извивающимися, как щупальца, руками.

— Н‑нет… — прошептала Лора, отступая на шаг.

Фигура двинулась к ней. Каждый её шаг сопровождался шорохом, будто тысячи насекомых ползли по камню. Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом гнили и серы. Лора попыталась закричать, но крик застрял в горле.

И вдруг — вспышка.

Яркая, ослепительная, как молния. Тьма взвизгнула — звук, от которого заложило уши, — и закрутилась в вихре, разлетаясь клочьями, как сгоревшая ткань. Столп чёрного дыма взметнулся к потолку, растворяясь в воздухе.

Оцепенение спало. Лора рванулась вперёд, туда, откуда пришла вспышка.

У поворота коридора стоял он.

Финн.

Его рунные браслеты светились мягким голубым светом, пульсируя в такт его дыханию. Он поднял руку, и из ладони вырвался новый луч света — чистый, как звёздный огонь. Он ударил в остатки тьмы, и та с шипением исчезла, оставив после себя лишь едва заметный след гари.

— Ты… — Лора задыхалась, всё ещё чувствуя, как дрожат колени. — Что это было?!

Финн опустил руку, и свет на браслетах постепенно угас. Он посмотрел на неё — спокойно, почти холодно.

— Что за чертовщина здесь происходит и кто ты вообще такой? — вырвалось у Лоры.

— Я говорил — я Талрианец, — ответил он, не сводя взгляда с того места, где только что была тьма. — А по поводу чертовщины… Это был хаотик.

— Хаотик? Тот же, что и в Моргенхейме?! — её голос сорвался. — Ужас… Мой отец пропал! Ты не видел его? И куда подевалась вся стража в замке?

— Нет, не видел. Но мы можем вместе его поискать, — Финн шагнул ближе. — Ещё мне нужно поговорить с королём, но я не могу получить аудиенцию.

— Думаю, он будет не рад, если мы ночью ворвёмся в его покои, — Лора нервно оглянулась. Тишина давила.

— Если я не смогу с ним поговорить, то нам нужно уходить из этого проклятого замка, — твёрдо сказал Финн.

Он поднял ладонь, и на ней зародился маленький светящийся шар — мягкий, тёплый свет разогнал темноту вокруг.

— Где ты этому научился? — прошептала Лора, глядя на огонь в его руке.

— Долгие годы изучал и тренировался в Талриане, — коротко ответил он. — Идём.

Они двинулись по коридору, ступая осторожно, будто боясь потревожить спящую тьму. Лора рассказывала о себе — о детстве в Моргенхйме, о кошмарах преследующих её с Моргенхейма. Финн слушал молча, лишь изредка кивая.

Вдруг Лора остановилась.

— Смотри! — она указала на пол у дверей, ведущих в подвал.

Там, прислонённая к стене, стояла трость её отца — резная, с серебряным набалдашником в виде волчьей головы, которую ему подарил король. Лора бросилась к ней, схватила, сжимая так крепко.

— Он был здесь… — её голос сорвался. — Но куда он пошёл?

— И куда подевалась стража… — Финн нахмурился, оглядывая тёмный проём. — Не нравится мне это.

— Нам нужно спуститься, — решительно сказала Лора.

— У меня нет желания идти в подвал замка, — он скрестил руки.

— Пожалуйста, — она посмотрела ему в глаза. — Это мой отец.

Финн вздохнул, но кивнул.

Они спустились по узкой лестнице, свет его шара едва пробивался сквозь густой мрак. Внизу царила могильная тишина, нарушаемая лишь их шагами. Они прошли между колоннами и замерли у массивной двери, из‑за которой пробивалось багровое сияние.

— Что это?.. — Лора прижалась к стене, пытаясь разглядеть, происходящее внутри.

Финн приложил палец к губам, призывая к молчанию, и осторожно заглянул в щель. Лора последовала за ним.

То, что она увидела, заставило её сердце остановиться.

В центре зала стоял Совикус — высокий, худой, в чёрном плаще, а в воздухе висела спираль. Вокруг него на коленях застыла вся дворцовая стража, слуги замка — неподвижные, с пустыми глазами, из которых сочилась тёмная энергия. Она струилась в воздух, собираясь в чёрные сгустки, кружащиеся вокруг мага.

А рядом с Совикусом, на каменном столе, лежал её отец.

Эдгар был бледен, его грудь едва вздымалась. Совикус держал в руке древний кинжал, покрытый странными письменами, и что‑то нараспев читал на языке, от которого кровь стыла в жилах.

— Нет… — Лора едва сдержала крик.

Совикус поднял кинжал.

— Во имя Моргаса! — его голос разнёсся по залу, отразившись от стен зловещим эхом.

Кинжал вонзился в грудь Эдгара.

Из тела старика вырвалось голубое сияние — его душа, светлая, дрожащая. Но тьма не дала ей уйти. Сгустки чёрной энергии рванулись вперёд, обволакивая душу, пытаясь разорвать её на части.

Лора вскрикнула.

Финн резко закрыл ей рот рукой.

— Тихо! — прошептал он, глаза его горели. — Нам нужно уходить. Сейчас.

Он потянул её назад, крадучись, пока Совикус, поглощённый ритуалом, не заметил их.

— Я увидел достаточно, — сказал Финн, когда они оказались в коридоре. — Встреча с королём больше не интересует меня. Мне нужно в Талриан — рассказать всё, что я видел, в Альгарде. Ты можешь пойти со мной.

Лора посмотрела на трость в своей руке, это теперь единственное оставшееся от отца, которого только что принесли в жертву, чувствовала тьму всё ещё пульсироваевшуюся где‑то внизу.

— Да, — прошептала она. — Я пойду.


***

Совикус стоял на башне замка, наблюдая, как две фигуры исчезают в ночи. Его губы скривились в усмешке.

Рядом с ним возник силуэт — высокий, окутанный клубами тьмы. Совикус произнес:

— Мне их остановить, мой господин?

— Нет, — ответил Моргас. — Пусть уходят. — После уничтожения Альгарда они следующие.

Пусть Талриан и весь совет Тэлари знают. Пусть готовятся.

Совикус, склонил голову, Моргас исчез оставив после себя только запах серы.

Люминор, бог света и глава пантеона, восседал на троне из белого пламени, оно горело не обжигая, и лучи струились, как реки, освещая зал. Его фигура была величественной, но не подавляющей — высокий, с длинными волосами, сияющими как расплавленное золото, и глазами, глубокими, как небеса в ясный день. Его белые одежды, сотканные из света, струились, как водопад, а в руках он держал жезл, чья вершина венчалась сферой, излучающей тепло и покой. Перед ним стояли двое — его брат и сестра, светлые боги, — они собрались в этот час, чтобы обсудить хаос, который разразился в мире смертных, угрожая равновесию, оставленному Эоном.

Аэлис, богиня жизни, стояла слева от Люминора, ее присутствие было мягким, как весенний ветер, пробуждающий землю. Ее длинные волосы цвета молодой травы спадали волнами до пола, а глаза, теплые и карие, излучали сострадание, и оно могло исцелить любую рану. Ее платье, сотканное из лепестков никогда не увядающих цветов, шевелилось как живое, а в воздухе вокруг нее кружились светлячки, рожденные от ее дыхания. Справа возвышался Валериус, бог мудрости, чья фигура была строгой и неподвижной, как древний дуб, который выстоял тысячи бурь. Его волосы, серебристые, как лунный свет, были заплетены в длинную косу, а глаза, серые и проницательные, видели сквозь века. Его мантия, темно-синяя, с золотыми звездами, казалась картой небес, а в руках он сжимал книгу — страницы ее шептались о тайнах мира.

Зал молчал, пока Люминор не поднял руку, его голос, глубокий и мелодичный, как звон хрусталя, разорвал тишину:

— Брат, сестра, мы собрались здесь, ибо тьма подняла голову. Моргенхейм пал под силой Некроса, город обратился в прах, а Вальдхейм, оплот моего света, осквернен тьмой. Темные боги — Моргас, Тенебрис, Некрос, Заркун — плетут свою паутину, их голоса зовут Арта из Ловца Душ. Диана, дочь Всеволода, стала их целью, и мы не можем ждать, пока их планы созреют.

Аэлис шагнула вперед, ее голос был мягким, но в нем была тревога:

— Их сила растет, как бурьян на забытых полях. Они осмелились осквернить твой храм, Люминор, убить твоих жрецов, чья кровь теперь взывает к нам с земли. Всеволод вернулся в Вальдхейм, ведомый судьбой, но его дочь, Диана, бежит от теней Совикуса, которые тянутся за ней. Она ищет отца, не ведая, что он уже в замке, что он жив, но слаб. Совикус превратил город в темницу, но она вырвалась — ее свет сияет, как факел во мраке.

Валериус кивнул, его взгляд был острым, как лезвие, отличающее правду от лжи. Он раскрыл книгу, ее страницы зашуршали, как листья на ветру, и заговорил. Голос его был сухим, но полным веса, и заставлял слушать:

— Ее свет — это дар, но и опасность. Я видел ее путь, видел, как она мчалась на Вороне прочь от Вальдхейма, не зная, куда ведет дорога, лишь бы найти отца. Я направил ее к Кривому Логу, к той таверне, где тьма чуть не поглотила ее. Трое зверей, чьи души давно прогнили, набросились на нее, готовые разорвать ее тело и сломить дух. Я привел туда Святослава, воина, чья рука тяжела, а сердце еще не остыло к свету. Он спас ее, разбив их кости, как сухие ветви. Это была моя воля, чтобы она осталась жива.

Аэлис улыбнулась, ее светлячки закружились быстрее, как звезды в танце:

— Ты поступил мудро, Валериус. Святослав — твой инструмент, его сила — наш щит. Но Диана не просто бежит — она борется. Она не была в Моргенхейме, как ее отец, но ее путь ведет к нему, хоть она и не знает, что король уже в столице. Ее сердце — это семя, оно может прорасти в бурю света.

Валериус закрыл книгу, его пальцы сжали кожаный переплет, и он продолжил, его голос стал холоднее, как сталь, выкованная в ночи:

— Ее жизнь — это угроза, Аэлис. Она — последний потомок Алекса, ключ к Ловцу Душ, который держит Арта в цепях. Темные боги знают это, Совикус знает это. Проще убить ее, чем защищать. Если она умрет и не оставит детей, ее кровь не прольется для их ритуала, и Арт останется взаперти навсегда — почти невозможно будет вытащить его без нее. Один удар, одна стрела в ее сердце — и тьма ослепнет, их замысел рухнет. Это жестоко, но мудро. Ценой одной жизни мы сохраним равновесие, которое Эон оставил нам.

Аэлис резко вскинула голову, ее глаза вспыхнули, как огонь в ночи, а светлячки вокруг затрепетали, словно от гнева, их сияние стало ярче.

— Ты предлагаешь убить невинную, Валериус? Диана — дитя, она ищет отца и бежит от тьмы, молилась нам в Кривом Логе, когда звери сжимали ее в своих лапах. Она не виновата, что ее кровь — ключ к Арту, что ее предок, Алекс, заточил его в мече с нашей помощью. Мы не можем отнять ее жизнь, как темные боги отнимают души, как Совикус уничтожает детей в своих темницах. Это не наш путь, не путь Эона! Мы — жизнь, свет, надежда, а не палачи, режущие нити судьбы ради удобства. Я не позволю этого!

Валериус посмотрел на нее, его серые глаза сузились, но он не отступил, его голос стал еще тверже:

— Твое сердце слепо, Аэлис. Ты видишь в ней дитя, а я вижу угрозу. Темные боги не остановятся — их следопыты уже рыщут по лесам, их когти близко к ее горлу. Если она попадет в их руки, Арт вырвется, и мир, что мы охраняем, обратится в прах. Ее жизнь — малая цена за спасение миллионов. Ты готова рискнуть всем ради одной души?

Люминор молчал, слушая их спор, его взгляд был глубок, как бездна, хранящая тайны мира. Наконец он поднял руку, и тишина опустилась на зал, мягкая, как снег, который покрывает поля. Его голос зазвучал, теплый, но непреклонный, как солнце, пробивающееся сквозь тучи:

— Довольно. Валериус, твоя мудрость видит далеко, но она холодна, как лед, сковывающий реки. Аэлис, твое сердце бьется за жизнь, и я слышу его ритм. Диана — не просто ключ, она — наша надежда. Я не позволю убить ее. Она бежит, не зная, что Всеволод вернулся в Вальдхейм, что он жив, но не избран мной. Она — единственная, чья судьба связана и с нами, и с тьмой. Я видел ее в Кривом Логе, слышал ее молитву, когда она звала меня, и я ответил, направив Святослава. Она — дитя света, и я не оставлю ее.

— Да девочка в опасности, но меч надежно сокрыт, — продолжил Люминор. — Им не попасть в храм: вход запечатан и может быть открыт лишь изнутри. Даже если темные боги найдут расположение Храма, доберутся до самого святилища, всех их сил не хватит, чтобы распахнуть те двери.

Валериус нахмурился, его пальцы сжали книгу сильнее, и он резко произнес:

— Тогда что ты предлагаешь, брат? Темные боги движутся, их сила растет. Совикус превратил Вальдхейм в их гнездо, его следопыты уже вышли на охоту за ней. Если мы не убьем Диану, они найдут ее, прольют ее кровь, и Арт вырвется из Ловца Душ. Что тогда? Твоя вера в нее — это риск, он может погубить все.

Люминор поднялся с трона, его фигура засветилась ярче, лучи его жезла пронзили зал, будто стрелы солнца разгоняли тьму. Его голос стал громче, но в нем не было гнева — только уверенность, которая звенела, как колокол, зовущий к бою:

— У меня есть план, Валериус. Но время его раскрыть еще не пришло. Диана — не просто ключ к Арту, она — оружие против тьмы. Ее сила, ее воля, ее кровь — это не только угроза, но и надежда. Я направлю ее, как направлял Святослава через тебя, как охранял ее путь от самого Вальдхейма. Она ищет отца, не зная, что он в замке, но ее дорога — это испытание, и оно сделает ее сильнее. Когда час пробьет, вы узнаете мой замысел, но пока — верьте мне. Мы не будем убивать, мы будем бороться. Тьма бросила нам вызов, и мы ответим — не ее жестокостью, а нашей надеждой и светом.

Аэлис улыбнулась, ее светлячки закружились быстрее, их сияние стало теплее, как лучи утреннего солнца:

— Я верю тебе, Люминор. Диана сильна — она выстояла в таверне, вырвалась из лап Совикуса. Ее душа — надежда этого мира, если мы дадим ей шанс. Мы должны защищать ее, а не жертвовать.

Валериус молчал, его взгляд был тяжел, как свинец, тонущий в глубинах, но он кивнул, его голос стал тише, но не потерял остроты:

— Пусть будет так. Но если твой план провалится, Люминор, тьма поглотит все, что мы охраняем. Я буду следить за ней, за каждым ее шагом. Если она попадет в руки Совикуса, если ее кровь прольется, я сделаю то, что сочту нужным — с твоим позволением или без.

Люминор посмотрел на Валериуса, его глаза сверкнули, как солнце, их свет был обжигающим, он словно напомнил богу мудрости о своей силе:

— Она не падет, Валериус. Ее свет не погаснет. Темные боги забыли: мы — не просто стражи, мы — сила, которую создал Эон. Они хотят освобождения Арта, но будут уничтожены. Я — первый после Создателя, — произнес он, и слова его повисли в воздухе, как напоминание о его силе. — Но я милостив и все же даю им шанс одуматься. Мы не будем убивать невинных, как они, но для всех, запятнавших себя тьмой, у нас нет пощады. Их гордыня станет петлей на их шее, и мы лишь дадим им достаточно веревки, чтобы они смогли сделать последний шаг. Их ошибки станут для них концом, и этот конец будет страшнее любой смерти.

Зал снова наполнился светом, он стал ярче, теплее, как будто тревога отступила под словами Люминора. Три светлых бога стояли вместе, их фигуры сияли в единстве, но в глубине их мыслей оставались тени сомнений. Темные боги двигались, их сила нависла над Вальдхеймом, их слуги искали Диану, а она скакала на Вороне к своей судьбе, не зная, что ее путь — это клубок, связывающий свет и тьму. Ловец Душ ждал, его древняя сила, заточённая Алексом в мече, пульсировала, и теперь судьба мира зависела от девушки, которая бежала от тьмы, не ведая, что свет следит за ней с небес.

Люминор вернулся на трон, его клинок мягко светился.

— И пусть дети света разнесут мою волю. Брат, сестра... Пусть малейшие твари, обитающие во тьме, станут вестниками для их господ. Скажите им: Создатель ушел, но его Первый все еще на троне. И если они не одумаются, я уничтожу их, закрою последний луч в их очах.

Затем он шепнул так тихо, что только сам услышал:

— Держись, Диана. Твой путь — это судьба нашего света.

***

Ночь в Кривом Логе была густой, как смола, и такой холодной, словно уже наступила зима. Туман стелился по мощёным улицам, глуша свет факелов, а ветер, завывая в щелях ставен, нашептывал о грядущей беде. Святослав лежал на жесткой кровати в своей комнате, но сон не шел. Его разум был натянут, как тетива лука, — образ Дианы, ее заплаканные глаза, синяки на бледной коже и разорванный плащ жгли сердце. Он перевернулся, глядя в темный потолок, где тени от слабого света луны танцевали, будто призраки его прошлого.

Усталость наконец одолела, и он провалился в тяжелый сон. Мир вокруг исчез, сменившись бескрайней пустотой, там воздух был вязким, а свет — холодным, как лунный металл. Перед ним опять возникла фигура, высокая и величественная, в белом плаще, с лицом, скрытым под капюшоном. Это был Валериус, бог мудрости, чей голос звучал, как рокот далекого грома, но был мягким, словно шелест листвы.

— Святослав, — произнес Валериус, и его слова эхом отдавались в пустоте. — Ты справился, спас ее, но время истекает. Тьма, более опасная, чем пьянчуги в таверне, идет за ней. Диана — ключ, и она не должна попасть в руки тьмы.

Святослав нахмурился, его рука сжалась, ища меч, которого не было рядом.

— Кто она? — спросил он, хотя в глубине души чувствовал правду. Ее осанка и взгляд выдавали в ней не простую беглянку.

— Она ключ… дочь короля Всеволода, — ответил Валериус, его голос стал тяжелее. — Эйрик отправил весть в Вальдхейм. Тьма уже в пути за ней. Если они захватят ее, зло выйдет наружу и тьма поглотит все.

Святослав стиснул зубы, его кровь закипела.

— Я не отдам им ее, — сказал он, его голос был тверд, как камень. — Я спасу ее.

Валериус наклонил голову, его глаза сверкнули холодным огнем.

— Если ты не сможешь защитить ее, — его голос стал острым, — ты должен убить ее. Она не должна попасть в руки Моргаса. Лучше одна смерть, чем уничтожение всего сущего и вечное рабство во тьме.

Святослав замер, слова бога резали его, как нож. Убить Диану? Мысль была невыносимой, но он знал, что Валериус говорит правду.

— Она не попадет к ним, — ответил он, его голос дрожал. — Клянусь.

Валериус кивнул, его фигура начала таять, как дым.

— Беги, Святослав. Бери ее и уходи из Кривого Лога этой ночью. Утром будет уже поздно.

Святослав резко проснулся, его сердце колотилось, пот стекал по вискам. Комната была темной, лишь слабый лунный свет пробивался сквозь щели ставен. Он сел, его дыхание было тяжелым, а слова Валериуса звенели в ушах. Времени не было. Он быстро натянул сапоги, накинул потертый кожаный доспех, проверил карманы — моток веревки, кремень. Меча не было, но он знал, где его искать.

Подойдя к двери, он прислушался. За ней раздавались шаги — тяжелые, размеренные. Стражник. Святослав постучал тихо, его голос был низким, с притворной тревогой.

— Эй, парень, — позвал он. — Открой, дело срочное. Кажется, у меня лихорадка началась. Не хочу тут подыхать.

Дверь скрипнула, и в проеме показался молодой стражник, его лицо было усталым, глаза — подозрительными. Он шагнул внутрь, держа руку на коротком мече.

— Лихорадка? — переспросил он щурясь. — Ты выглядишь здоровым.

Святослав сделал вид, что его шатает, прижав руку к груди.

— Дыхание тяжелое, жар, боль ужасная в груди, — прохрипел он, отступая к кровати. — Проверь, может, я заразный.

Стражник заколебался, но шагнул ближе, его рука потянулась к Святославу, чтобы проверить лоб. В этот момент Святослав молниеносно ударил — его кулак врезался в челюсть стражника с глухим хрустом. Парень рухнул, не издав звука. Святослав сорвал с его пояса кожаный ремень, быстро связал руки и ноги и затолкал в рот кусок ткани, оторванный от простыни. Убедившись, что тот не очнется, он затащил тело под кровать и выскользнул в коридор.

Коридоры резиденции были темными, освещенными редкими факелами, чей свет отражался от полированных деревянных стен. Святослав крался, прижимаясь к теням, каждый скрип половиц заставлял его замирать. Он знал, где держат Диану, — в западном крыле, в комнате для гостей. У ее двери стоял второй стражник, старше первого, с густой бородой и шрамом на щеке. Святослав притаился в нише, его глаза обшаривали коридор. Простой трюк с камнем был слишком рискованным — этот стражник выглядел опытнее. Святослав заметил глиняный кувшин с водой на столике у стены. Он бесшумно подкрался, взял кувшин и с силой швырнул его в дальний конец коридора, где тот разлетелся с оглушительным звоном, разбрызгивая воду по полу.

— Что за чертовщина? — рявкнул стражник, его меч выскользнул из ножен. Он шагнул к месту шума, его сапоги стучали по деревянному полу.

Святослав выскользнул из тени, как призрак, и одним движением обрушил кулак на висок стражника. Тот охнул, его колени подогнулись, и он осел на пол. Святослав быстро связал его веревкой, затолкнул кляп в рот и втащил тело в комнату Дианы, тихо прикрыв дверь.

Диана спала, свернувшись калачиком под шерстяным одеялом. Ее лицо, бледное в лунном свете, было покрыто синяками и ссадинами, темные волосы разметались по подушке. Святослав осторожно коснулся ее плеча.

— Диана, — шепнул он. — Просыпайся. Нам нужно уходить.

Она вздрогнула, ее глаза распахнулись, полные тревоги. Увидев Святослава, она инстинктивно потянулась к кинжалу, но его там не было. Ее пальцы сжались в кулак, но она узнала Святослава и расслабилась.

— Что случилось? — прошептала она, ее голос был сонным.

— Нет времени, — ответил Святослав, помогая ей встать. — Тьма идет за тобой. Мы уходим. Сейчас.

Диана кивнула, ее движения были быстрыми, несмотря на усталость. Она натянула сапоги, плащ и одежду, выданную слугами Эйрика, и последовала за Святославом. Они крались по коридорам, прижимаясь к стенам, где тени были гуще. Святослав вел ее к комнате Рагнара — он знал: его меч и кинжал Дианы там. Дверь в покои начальника стражи оказалась приоткрыта, и Святослав проскользнул внутрь. Комната была скромной: стол, кровать, сундук. На стене висел его меч, а на столе лежал кинжал Дианы. Святослав взял оружие, передал кинжал Диане, и они двинулись к конюшням.

Конюшни пахли сеном и теплом лошадей. Ворон, черный статный жеребец Дианы, фыркнул, узнав хозяйку, его копыта нетерпеливо стучали по полу, устланному соломой. Серый мерин Святослава стоял рядом, его шкура блестела от чистки. Они быстро оседлали коней, стараясь не шуметь, и повели их к выходу. Но едва они ступили на мощёный двор, тень в дверях конюшни заставила их замереть.

— Святослав, — голос Рагнара был низким, с ноткой горечи. — Я знал, что ты что-то задумал.

Святослав шагнул вперед, заслоняя Диану. Его рука сжала рукоять меча.

— Рагнар, не начинай, — сказал он, его голос был спокойным. — Мы уходим. Не мешай нам.

Рагнар шагнул ближе, его кольчуга звякнула в тишине, глаза, темные и усталые, смотрели на старого друга с горечью и болью.

— Ты думаешь, я слепой? — бросил он. — Я знаю, кто она. Эйрик отправил весть в Вальдхейм. Если она не попадет к Совикусу, Кривой Лог сгорит. Ты это понимаешь?

— Я не позволю этому случиться, — ответил Святослав, его голос стал тверже. — Отойди, Рагнар. Ради нашей старой дружбы.

Рагнар покачал головой, его рука легла на меч.

— Ты заставляешь меня выбирать, Святослав. Долг или дружба. Я не могу предать Эйрика.

Диана шагнула вперед, ее голос дрожал.

— Рагнар, пожалуйста, — сказала она. — Никто не должен пострадать. Мы просто хотим уйти.

— Молчи, девчонка, — оборвал ее Рагнар, его глаза не отрывались от Святослава. — Это не твое дело.

Святослав стиснул зубы, его пальцы сжали рукоять меча.

— Последний раз прошу, Рагнар. Отойди.

Рагнар выхватил меч, лезвие сверкнуло в лунном свете. Святослав ответил тем же, и клинки скрестились с оглушительным звоном, искры брызнули в темноту. Диана отскочила назад, схватив Ворона за поводья. Битва была яростной. Рагнар наносил тяжелые, рубящие удары, его сила была подобна молоту, каждый взмах меча сотрясал воздух. Святослав был быстрее, его движения — точными, как у хищника. Он уклонялся, парировал, его клинок танцевал, отражая атаки. Рагнар зарычал, вкладывая всю свою мощь в удар, но Святослав увернулся, его меч полоснул по плечу противника, разорвав кольчугу. Кровь хлынула, но Рагнар не отступил.

— Ты предал меня! — прорычал Рагнар, его лицо исказилось от ярости. Он бросился вперед, его меч рассек воздух, целясь в грудь Святослава. Тот отбил удар, но сила толкнула его назад, его сапоги заскользили по мокрым булыжникам. Рагнар наступал, его клинок мелькал, как молния, но Святослав был быстрее, и клинок только оставлял царапины на доспехе Святослава. Один удар Рагнара задел его плечо, кровь потекла по руке, но Святослав стиснул зубы, не издав и звука.

— Я не хотел этого, — прохрипел он, парируя очередной удар. Он крутанулся, его меч вонзился в бок Рагнара, пробив кольчугу. Рагнар пошатнулся, но ответил ударом кулака, попав Святославу в челюсть. Тот отпрянул, вкус крови заполнил рот, но он не отступил. Их клинки снова скрестились, металл визжал, искры сыпались, как звезды. Рагнар был силен, но усталость и рана замедляли его. Святослав, собрав остатки сил, сделал ложный выпад, заставив Рагнара открыться, и вонзил меч в его грудь, прямо под сердце.

Рагнар замер, его меч выпал из рук, звякнув о землю. Он опустился на колени, кровь хлынула на булыжники, темная в лунном свете. Святослав опустился рядом, его лицо было мрачным, глаза блестели от слез.

— Прости, брат, — прошептал он, его голос дрожал. — Я не хотел.

Рагнар слабо улыбнулся, его рука сжала плечо Святослава.

— Ты всегда был… упрямым, — прохрипел он. — Уходите быстрее, пока Эйрик с отрядом не вернулся, ворота открыты. Береги ее… Святослав. И… прощай

Его глаза закрылись, дыхание оборвалось. Святослав поднялся, его лицо было каменным, но сердце разрывалось от боли. Диана подбежала, ее рука легла на его плечо.

— Нам нужно идти, — тихо сказала она дрожащим голосом.

Святослав кивнул, они вскочили на коней. Ворон рванулся вперед, его копыта выбивали искры из булыжников. Серый мерин Святослава мчался рядом. Но побег из Кривого Лога был далек от завершения. Туман сгустился, превращая улицы в лабиринт теней. Они мчались по узким переулкам, избегая главной площади, где факелы стражи могли выдать их. Вдалеке послышался звон колокола — тревога. Кто-то нашел стражников или заметил их побег.

— Быстрее! — крикнул Святослав, пришпорив мерина. Ворон фыркнул, его черная грива развевалась, как знамя. Они вылетели на окраину города, где дома редели, а дорога уходила в лес. Но у ворот их ждали — трое стражников, вооруженных копьями и мечами, перегородили путь. Их факелы горели, отбрасывая зловещие тени.

— Стойте! — крикнул один из них, поднимая копье. — Назовись!

Святослав не ответил. Он выхватил меч, направив мерина прямо на стражников. Ворон, почуяв ярость хозяйки, рванулся следом. Святослав рубанул первого стражника, его клинок рассек копье и вонзился в плечо. Мужчина вскрикнул, падая. Диана, сжимая кинжал, направила Ворона на второго — удар копыта пришелся в грудь, заставив стражника упасть и выронить оружие. Третий попытался ударить Святослава копьем, но тот увернулся, схватив древко и рванув стражника на себя. Удар ноги в лицо отправил его в грязь.

— За мной! — крикнул Святослав, и они прорвались через открытые ворота, оставив стражников позади. Лес сомкнулся вокруг них, его голые ветви тянулись, как когти. Туман глушил звуки, но топот копыт эхом разносился в ночи. Святослав вел Диану по тропе, едва различимой в темноте, его сердце колотилось от адреналина и боли за Рагнара. Они мчались, пока город не скрылся за холмами, а колокол не затих вдали.

Только тогда Святослав замедлил ход, дав коням передышку. Ворон тяжело дышал, его бока вздымались, пар вырывался из ноздрей. Диана, бледная, посмотрела на Святослава.

— Куда теперь? — тихо спросила она печальным голосом.

Святослав взглянул на север, где звезды едва пробивались сквозь тучи.

— Не знаю, но нам нужно где-то переждать и собраться с мыслями, — ответил он.

Они двинулись дальше, растворяясь в ночи, а за их спинами Кривой Лог тонул в тумане, скрывая смерть друга и тайну, которая могла изменить судьбу королевства.

Святослав шагнул к ней, его серые глаза, все еще пылающие холодным огнем, смягчились, увидев ее дрожь. Он осторожно подошел и, не говоря ни слова, обнял ее за плечи, его руки, сильные, но сдержанные, старались не напугать.

— Тише, девочка, — произнес он, его голос, тихий и низкий, был неожиданно мягким. — Все кончено. Они не тронут тебя.

Диана вздрогнула от его прикосновения, ее тело напряглось, но затем, словно плотина рухнула, она разрыдалась, уткнувшись лицом в его потертый кожаный доспех. Слезы, горячие и неудержимые, текли по ее щекам, пропитывая его плащ, и рыдания сотрясали ее. Она чувствовала себя разбитой, ее чистота, ее гордость, ее вера в Люминора — все казалось раздавленным под тяжестью того, что чуть не произошло.

«Пожалуйста, не дайте им сломать меня… Отец… Роберт…» — ее разум повторял мольбу, а воспоминания о словах кузнеца — «Оружие — это защита, принцесса» — резали ее, как нож, ведь кинжал, ее защита, лежал бесполезным на полу всего несколько мгновений назад.

Святослав не отстранился, его рука мягко гладила ее по спине, пока рыдания не начали стихать. Он молчал, давая ей время на то, чтобы успокоиться.

— Спасибо, — наконец выдавила Диана, ее голос, хриплый от слез, дрожал. Она отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони и все еще сжимая кинжал.

— Не благодари, — ответил Святослав, его суровое лицо смягчила тень улыбки. Он поднялся, опустил руки и остался рядом, чтобы не пугать.

Дыхание Святослава было все еще тяжелым после схватки. На деревянном полу валялись осколки глиняных кружек, а в углу стонали поверженные противники. Диана, дрожащая, но с гордо поднятой головой, стояла рядом. Ее одежда, изорванная в клочья, едва прикрывала тело, а на бледных щеках алели свежие ссадины и синяки. Толпа зевак, которая ранее гудела и подбадривала насильников, затихла после речи Святослава.

В этот момент двери таверны резко распахнулись, и в помещение ворвался холодный осенний ветер, принеся с собой запах сырости и опавших листьев. В дверном проеме показался начальник городской стражи, высокий мужчина с широкими плечами и шрамом, пересекающим левую бровь. Его кольчуга тускло блестела в свете факелов, а за ним, нервно теребя край передника, стоял трактирщик, чьи глазки бегали от страха.

Святослав прищурился, вглядываясь в вошедшего. Лицо казалось знакомым, но годы и шрам сделали его почти чужим. Внезапно память вспыхнула: Рагнар, старый товарищ по службе на границе, с которым они делили хлеб и опасности.

Рагнар, похоже, тоже не сразу узнал Святослава: его взгляд задержался на воине, прежде чем в глазах мелькнуло узнавание.

— Святослав? — Рагнар нахмурился, его голос дрогнул от удивления. — Ты? Здесь?

— Рагнар, — Святослав кивнул, его тон был сдержанным, но в нем чувствовалась тень старой дружбы. — Не ожидал тебя встретить.

— И я тебя, — ответил Рагнар, но тут же собрался, вспомнив о долге. — Прости, у меня приказ. Тебя и девушку нужно доставить к городскому главе. Сдай оружие и следуй за нами. Эйрик хочет поговорить с вами и узнать, что здесь произошло.

Святослав молча отстегнул клинок от пояса. Его пальцы, все еще сжимавшие рукоять, потемневшую от времени и пота, медленно разжались. Он передал меч Рагнару, не сводя с него глаз. Начальник стражи кивнул, принимая оружие, и сделал знак своим людям. Стражники, чья кольчуга позвякивала в такт шагам, начали окружать Святослава и Диану, отрезая им путь к отступлению. В дальнем углу таверны другая группа стражей поднимала с пола трех громил — быкообразного, кривоносого с разбитым до крови лицом и толстяка, чье пузо тяжело колыхалось, пока его волокли к выходу. Они все еще не пришли в себя после встречи с кулаками Святослава.

— Этих троих — в яму, — приказал Рагнар, указывая на громил. — Остальных, кто глазел на происходящее, — в темницу. Каждый будет допрошен.

Толпа загудела. Некоторые зеваки, до этого молчавшие, начали возмущаться. Один бородатый мужик с красным лицом, пропахший элем, замахнулся на ближайшего стражника, но тут же получил удар дубинкой по голове и рухнул на колени, выкрикивая проклятья. Другой, худощавый парень в дорожном плаще, попытался проскользнуть к выходу, но был схвачен за шиворот и отброшен к стене. Стража не церемонилась — порядок в Кривом Логе поддерживался железной рукой, особенно в такие неспокойные времена, когда осенние дожди и слухи о набегах делали людей нервными.

— Трактирщика оставьте, — добавил Рагнар, заметив, как хозяин таверны, с трясущимися руками, жался к стойке. — Он сбежал и позвал нас, как только это началось. Кривой Лог — не место для насильников, убийц и тех, кто нарушает порядок.

Святослава и Диану вывели из таверны под конвоем. Холодный ветер ударил в лицо, заставив Диану съежиться — обрывки ее одежды не спасали от холода. Ее ноги ступали по мокрым доскам крыльца, и Святослав увидел, как она вздрагивает от холода. Их кони — Ворон, черный жеребец Дианы с лоснящейся шкурой, и серый мерин Святослава, покрытый дорожной грязью, — стояли у коновязи. Рагнар отдал приказ отвести животных в конюшни, накормить и вычистить. Святослав, заметив, как Диана ежится, взял ее за руку. Его ладонь была теплой, уверенной, и на мгновение ее пальцы сжались в ответ.

— Не бойся, — тихо сказал он, наклоняясь к ней. — Все будет хорошо.

Рагнар, заметив ее состояние, снял свой темно-зеленый плащ, пропахший кожей и дымом факелов, и накинул ей на плечи. Диана благодарно кивнула, плотнее укутываясь в шерстяную ткань. Под конвоем стражников их повели по улочкам Кривого Лога.

Городок, несмотря на позднюю осень, выглядел ухоженным. Мощёные дороги, блестящие от сырости, вились между домами, словно ленты. Булыжники, отполированные временем и ногами путников, отражали свет пробивающегося из-за туч солнца, создавая иллюзию, будто город светится изнутри. Дома, старые, но крепкие, стояли очень близко друг к другу. Их выбеленные стены украшали резные деревянные ставни, потемневшие от времени, но все еще хранившие следы мастерства местных плотников. На некоторых фасадах виднелись узоры из дубовых листьев и колосьев — символы Кривого Лога. Из труб поднимался дым, а в окнах мерцал теплый свет очагов. Улочки, то сужаясь, то расширяясь, вели к центру города, где возвышалась резиденция городского главы.

Резиденция выделялась среди прочих построек, но не кричащей роскошью, а строгой элегантностью. Двухэтажное здание из серого камня казалось теплым и уютным, несмотря на холодный ветер, гулявший по площади. Высокие окна, обрамленные деревянными рамами, были закрыты ставнями, но сквозь щели пробивался мягкий свет. Над входом висел герб Кривого Лога, вырезанный из темного дерева, — дубовый лист, окруженный венком из колосьев. Широкая лестница из потемневшего от времени камня вела к массивной двери, украшенной коваными петлями в виде листьев. Факелы по обе стороны входа отбрасывали теплый свет, создавая ощущение спокойствия и порядка, несмотря на суету вокруг.

Внутри их встретил городской глава, Эйрик. Диана, все еще кутаясь в плащ Рагнара, внимательно разглядывала мужчину — на вид ему было около пятидесяти лет, среднего роста, с грузной, но не лишенной силы фигурой. Его карие глаза, глубокие и проницательные, изучали гостей, словно читая их мысли. Седеющие волосы были аккуратно зачесаны назад, а борода, подстриженная с тщанием, подчеркивала его властный, но в то же время добрый вид. Когда он улыбнулся, приветствуя их, Диана заметила, что его зубы были на удивление белыми и ровными для человека его возраста, это придавало ему неожиданную привлекательность.

— Добро пожаловать, — голос Эйрика был низким, но мягким, с ноткой искреннего радушия. — Святослав, тебя проводят в твою комнату. Отдохни. А ты, юная леди, позволь моим слугам позаботиться о тебе. Твоя одежда… ее нужно заменить.

Он сделал знак, и двое стражников увели Святослава по широкому коридору, устланному темными деревянными полами. Две женщины, одетые в простые, но опрятные платья, подошли к Диане, неся в руках сверток с новой одеждой. Эйрик, проводив Святослава взглядом, повернулся к Диане. Его глаза скользнули по ее фигуре, отметив прямую осанку, гордый взгляд и силу, скрытую за синяками и ссадинами.

— Ты держишься с достоинством, несмотря на все, — заметил он, и в его голосе чувствовалась искренняя заинтересованность. — Это редкость. Отдыхай, мы еще поговорим.

Женщины, стоявшие рядом, увели Диану в предназначенные для нее покои.

***

Поздний осенний вечер опустился на Кривой Лог, укрыв город холодным покрывалом. Туман сгустился, и свет факелов казался размытым, словно город утопал в серой дымке. Святослав, вымывшись и переодевшись в чистую льняную рубаху и темные штаны, ждал в своей комнате. Помещение было скромным, но уютным: деревянная кровать с шерстяным одеялом, небольшой стол, на котором стояла глиняная кружка с водой, и окно, выходившее на площадь. Сквозь щели в ставнях проникал холодный воздух, и Святослав невольно думал о Диане. Ее глаза, полные ужаса, когда он спас ее от насильников, не выходили у него из головы. Он знал: она сильнее, чем кажется, но все равно беспокоился за нее.

Вскоре пришли слуги, и он последовал за ними в столовую. Одновременно с ним по коридору вели Диану. Святослав невольно замер, увидев ее. Простое серое платье облегало ее стройную фигуру, подчеркивая изящные линии. Ее шелковистые черные волосы, еще влажные после купания, мягкими волнами спадали на плечи, отражая свет факелов. Синяки на ее лице и шее проступили еще сильнее, словно напоминая о тех ужасах, которые она пережила днем, и в теплом вечернем свете она казалась еще красивее, чем прежде. Святослав поймал себя на мысли, что любуется ею, и быстро отвел взгляд, чтобы не выдать своих чувств.

Столовая была небольшой и теплой. Длинный стол из темного дуба был накрыт скромно, но с достоинством: жареное мясо, приправленное травами, свежий хлеб с хрустящей коркой, кувшины с элем и вином, а также миска с печёными яблоками, чей аромат смешивался с запахом дров, тлевших в камине. Эйрик уже ждал их, сидя во главе стола. Он жестом пригласил гостей сесть, и его взгляд, как всегда, был внимательным, но доброжелательным.

— Святослав, — начал он, поднимая кубок с вином, — прими мою благодарность. Ты пресек беззаконие в моем городе, и это не останется незамеченным. Кривой Лог ценит тех, кто стоит за порядок.

Святослав кивнул, принимая слова, но его взгляд скользнул к Диане. Она сидела напротив, внимательно слушая, но ее лицо оставалось непроницаемым, словно она старалась скрыть свои мысли.

— А ты, Диана, — Эйрик повернулся к ней, — расскажи о себе. Откуда ты? Куда держишь путь?

Диана помедлила, подбирая слова. Ее голос был спокойным, но в нем чувствовалась осторожность.

— Я издалека, — ответила она, глядя Эйрику в глаза. — Моя семья… они купцы. Я решила проехаться, но заблудилась, а потом попала в Кривой Лог. Ничего особенного.

Эйрик прищурился, и в его взгляде мелькнула искра недоверия. Его ум, острый, как лезвие, сразу уловил ложь в ее рассказе, но он решил не давить. Вместо этого он откинулся на спинку стула, задумчиво постукивая пальцами по кубку.

— Вы можете оставаться здесь сколько пожелаете, — продолжил он. — Кривому Логу нужны такие воины, как ты, Святослав. Наши земли уязвимы. Король Эрденвальда, Хротгар, не дает нам покоя. Его отряды совершают набеги на близлежащие деревни, и с каждым разом они становятся все наглее. Я отправлял гонцов в Вальдхейм, к королю Всеволоду, с просьбами о помощи, но ответа нет.

Диана, слушая Эйрика, нахмурилась. Она знала: ни один гонец из Кривого Лога не добрался до Вальдхейма. Скорее всего, в этом был виноват Совикус, советник короля, чья тень давно нависла над Альгардом. Его интриги, словно паутина, опутывали королевство, и Диана чувствовала, что ее собственная тайна может быть раскрыта, если она не будет осторожна. Ее легенда — дочь купца, заблудившаяся в пути — слишком проста. «О, Люминор, как же глупо это прозвучало», — подумала она, стиснув зубы. Нужно придумать что-то убедительнее, и поскорее. Но она промолчала, лишь крепче сжала кубок в руках, чувствуя, как холод металла леденит пальцы.

— Прошу прощения, — Диана подняла взгляд, ее голос был вежливым, но твердым. — Могу ли я уйти? Я благодарна за гостеприимство, но мне нужно продолжить путь.

Эйрик покачал головой, его тон оставался спокойным, но он не терпел возражений.

— Дороги сейчас опасны, — сказал он. — Разбойники повсюду, особенно с наступлением осени, когда путники становятся редкостью. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Я могу за себя постоять, — возразила Диана.

— Всё, разговор окончен, — отрезал Эйрик, его голос стал жестче. — Святослав — свидетель, как ты «постояла» за себя в таверне. Если бы он не оказался рядом, страшно представить, что могло с тобой произойти. Останьтесь на несколько дней, пока мы не разберемся с угрозами. Вы не пленники, но я настаиваю.

Святослав и Диана переглянулись. Их взгляды встретились всего на мгновение, но этого хватило, чтобы понять друг друга без слов. Они знали: оставаться нельзя. Эйрик, несмотря на свое радушие, был слишком проницателен, и его интерес к Диане настораживал.

***

После ужина стражники проводили их обратно по комнатам. Коридоры резиденции были темными, освещенными лишь редкими факелами, чей свет отражался от полированных деревянных панелей. Холод осенней ночи проникал сквозь щели, и Святослав чувствовал, как мороз пробирает до костей. Когда стража на мгновение отвлеклась, он наклонился к Диане и тихо шепнул:

— Сегодня ночью. Уходим.

Она кивнула, нужно будет бежать, пока не стало слишком поздно. Они разошлись по комнатам, но оба знали, что время на исходе.

Святослав лежал на кровати и смотрел в потолок, мысленно прокручивая план побега. Он не сомневался: стража будет бдительна, но осенний туман и темнота могут стать их союзниками.

Тем временем в своем кабинете городской глава Эйрик сидел за столом, освещенным единственной свечой. Пламя дрожало, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные картами и гербами. Перед ним лежал лист пергамента, на котором он торопливо написал несколько строк. Его рука двигалась уверенно, но в глазах читалась тревога. Он свернул письмо, привязал его к лапке почтового голубя и подошел к окну. Холодный осенний ветер ворвался в комнату, едва он распахнул ставни. Голубь взмыл в ночное небо, унося с собой послание, адресованное Вальдхейму: «Появилась девушка, похожая на дочь короля».

Птица исчезла в тумане, а Эйрик остался стоять у окна, глядя в темноту. Его ум, привыкший взвешивать каждое решение, подсказывал, что этот шаг может изменить судьбу Кривого Лога — и не только его.