Сообщество моряков

Руководил этим бедламом Стержень Карапетович Макранян. Человек-легенда. Внешне он напоминал грустного спаниеля, одетого в вечный серый халат с прожженным карманом. Официально он числился старшим техником-наладчиком 6-го разряда. Неофициально — его уровень допуска к гостайне был выше, чем у Генерального секретаря, потому что Генсек мог забыть тайну по старости, а Стержень Карапетович не забывал ничего. Даже того, кто двадцать лет назад занял у него три рубля на пиво.

Именно Макранян придумал концепцию проекта «Иваси».

— Слушай, — говорил он, двигая по столу шашки, сделанные из обедненного урана (шутка, конечно, из эбонита, но тяжелые). — Зачем нам большая лодка? Большая лодка — большая мишень. Нам нужна лодка-иголка. Лодка-блоха. Чтобы она укусила, а они даже не поняли, где чесаться.

Собирали этот конструктор Лего по схеме, которая могла родиться только в воспаленном мозгу советского логиста. Корпусные секции — легкие, титановые, невероятной прочности — делали в Северодвинске А в Казахстане, на заводе имени Кирова, который официально выпускал торпеды и утюги, а неофициально — детали для космических кораблей, сделали корму и рубку. Почему в горах? Потому что Стержень Карапетович считал, что горный воздух закаляет металл лучше, чем морской. Секции вывозили по ночам, под видом цистерн, на железнодорожных платформах, накрытых брезентом с надписью «Удобрения».

Начинку — ту самую уникальную акустику и систему костного резонанса — клепали в закрытых цехах Севморзавода, под шум прибоя и матерки боцманов. Там, в мареве, инженеры вплавляли в схемы ненависть к империализму.

А вот окончательная сборка... Это была песня. Финальный аккорд звучал на Дальнем Востоке. В Комсомольске-на-Амуре-НА. В секретном «нулевом» эллинге Амурского судостроительного завода «Иваси» обрела плоть. Её сварили, начинили, обклеили той самой японско-тайской резиной и покрасили в черный цвет, который поглощал даже свет фонарика.

Да, главной гордостью «Иваси» было её покрытие. Советская резина, как известно, отлично подходила для галош и противогазов, но для звукоизоляции атомного крейсера она была грубовата. Она скрипела. Она пела. Поэтому для К-1313 покрытие добывали через схему, достойную отдельного тома уголовного дела в Интерполе.

Да, покрытие было японским. Но Япония, верный самурай США, резину стратегического назначения в СССР не продавала. Поэтому работала схема «Тройной азиатский кульбит». Японский химический концерн продавал сырье — «латекс акустический, модифицированный» — во Вьетнам, якобы для производства подошв для джунглевых ботинок. Вьетнамские товарищи, хитро улыбаясь, перепродавали партию в Таиланд, на завод «Слипи Элефант», который делал ортопедические подушки. И уже оттуда, под видом десяти тысяч тонн бракованной латексной пены для подушек (якобы слишком плотной для нежных шей тайских туристов), груз уходил в Мурманск. В итоге лодка была покрыта, по сути, миллионом переплавленных ортопедических подушек. Эффект был потрясающий. Вражеский сигнал сонара, ударяясь о борт К-1313, не отражался. Он просто «увязал» в этом японско-тайском комфорте, уютно сворачивался калачиком и засыпал. Лодка была не просто тихой. Она была акустической черной дырой.

Но возникла проблема, от которой у директора завода дергался глаз и открывалась язва. Как вывести секретную атомную подлодку из реки Амур в океан так, чтобы американские спутники, висящие над заводом гроздьями, не засекли её еще на стапеле? Амур — река мелкая, капризная, коварная, а фарватер просматривается из космоса как на ладони. Любая тень, любой бурун — и в Лэнгли открывают шампанское.

Макранян, прилетевший на сборку под видом скромного киповского снабженца с ящиком армянского коньяка «Ахтамар», решил задачу, пока курил одну сигарету.

— А мы её спрячем, — сказал он, выпуская дым в потолок кабинета директора. — У мамы под юбкой.

— У какой мамы, Стержень Карапетович? — простонал директор. — У нас тут одни сварщики.

— У баржи, дорогой. У большой, плоской, железной мамы.

Операция получила кодовое название «Амурский вальс». Специально для этого дела была построена — якобы для экспорта леса в Японию — чудовищных размеров плоскодонная баржа. Лесовоз-плотовод. С виду — обычное корыто, только очень большое. Но у этого корыта был секрет. Дно у него было не плоское, а вогнутое внутрь, как у перевернутой ложки. Образовывалась такая полость, ниша, тайный карман, скрытый от глаз людских и спутниковых.

«Иваси» притопили прямо в заводском затоне, ночью, в густой туман. Аккуратно, ювелирно, с точностью до миллиметра завели её под днище этого лесовоза. И закрепили. Не жестко, чтобы не порвать корпус при качке, а на специальных гибких сцепках-амортизаторах. Получилось, как кенгуренок в сумке. Или как бандитский ствол в рукаве.

Утром лесовоз, груженный для отвода глаз штабелями лиственницы, двинулся вниз по течению. Он шел тяжело, гудя дизелями, пугая рыбу и разгоняя волну. На палубе сидел шкипер в майке-алкоголичке, курил и плевал за борт, всем своим видом демонстрируя полную безмятежность и похмельную тоску. Американские спутники видели лесовоз. Они видели бревна. Они видели шкипера. Но они не видели, что у лесовоза двойная осадка.

А внизу, в мутной, черной воде, в полной темноте, под днищем баржи шла «Иваси». Экипаж сидел на боевых постах, не дыша и молясь всем известным и неизвестным богам. Потому что Амур мелел. Запас глубины под килем самой лодки иногда составлял не метры, а жалкие полметра.

— Командир! — шептал акустик, побелевший, как полотно, вжимаясь в наушники. — Скребем... Пузом скребем! Слышу грунт!

Лодка вздрагивала. Скрежет гравия о титановое брюхо, усиленный водой, звучал внутри как скрежет ножа по стеклу, увеличенный в тысячу раз.

— Отставить панику! — шипел в ответ первый командир «Иваси», вытирая пот со лба рукавом новой, еще пахнущей складом «канадки». — Это мы не скребем. Это мы ил чистим. Углубляем фарватер для народного хозяйства. Держись, мужики. Немного осталось.

Так, в позе эмбриона, прижавшись к железному животу «мамы-баржи», «Иваси» вышла в Татарский пролив. Там, в густом тумане, где не видно ни зги, водолазы перерезали «пуповину». Гибкие сцепки отстегнулись. «Иваси» булькнула балластом, махнула рулями на прощание и, почувствовав настоящую глубину, ушла вниз. Ушла, чтобы через Северный морской путь, подо льдами, добраться до своего логова в Оленьей Губе и стать тем самым призраком, которого нет, но от которого у натовских адмиралов начинается нервный тик.

А Стержень Карапетович вернулся в свою кандейку в «Рубине», надел серый халат, взял паяльник и продолжил чинить чей-то магнитофон «Весна», хитро улыбаясь в усы. Он знал, что его «блоха» уже в океане, и она обязательно укусит.

Обычные электростанции не успевают за ростом спроса ИИ на электроэнергию. Производители ищут разные решения стабильного источника энергии: например, компания BOOM представила электрогенератор созданный на основе реактивного двигателя самолета.

А техасская компания HGP Intelligent Energy предлагает более радикальный вариант — использовать ядерные реакторы ВМС США, ранее предназначенные для авианосцев и подводных лодок. К 2029 году она планирует установить два военно-морских реактора суммарной мощностью 520 МВт на новой береговой электростанции в штате Теннесси.

Почему именно военные реакторы?

— они уже существуют и проверены десятилетиями эксплуатации;

— их можно развернуть быстрее, чем построить новую АЭС;

— стоимость модернизации составляет 1–4 млн долларов за мегаватт, что заметно дешевле строительства нового атомного блока.

Если идея окажется успешной, это может стать одним из самых быстрых способов обеспечить ИИ-инфраструктуру надежной и низкоуглеродной энергией.

Больше интересной информации про источники энергии и энергетику в телеграм-канале ЭнергетикУм

От тоски по солёным просторам.

К этим ржавым речам

Я проникнусь порой

И задраюсь клинкетным запором.

.

Капитанская рубка,

Рука на стекле:

"Лоцман, роза ветров омертвела!"

Неудачная шутка:

"Бензин на ноле",-

Мимоходом во мглу улетела.

.

Старый добрый штурвал

Не исправит во мне

Ощущенье прощания с летом

Мелкий дождик стучал

Свою песню о дне

Растворённом минорным сонетом.

Если бы вы попали на плавбазу, то спустившись в машинное отделение, вообще не поняли где находится этот самый механизм кипячения, потому что котельный агрегат занимает несколько этажей. Так бы и ходили прямо по нему или рядом, и не нашли бы его, так как большое видно только на расстоянии. На плавбазе таких котлов было несколько, а про главный двигатель с ходом поршня 2,7 метра – отдельный разговор: одна только турбина, нагнетающая воздух, размером с небольшой автомобиль, а таких турбин на дизеле-монстре было две.

Так вот, котёл, над которым я тяжело дышал горячим воздухом и обливался потом, откручивая гайку, по сравнению с плавбазовским, действительно, смотрелся, как обычный чайник. По разветвляющимся и меняющим диаметр трубам, через большие и маленькие клапана пар расходился по назначению в рыбный цех, находящийся за переборками уровнем выше и в другие требующие тепловой обработки места.

«Расцвет» — так назывался траулер на котором мы вышли в рейс за креветкой. Высшая степень развития чего-нибудь — таким был смысл названия этого железного корыта, напичканного новейшими системами автоматики семидесятых годов на судоверфи Германии. Спецы, которые его строили, установили кучу шкафов с «микросхемами» в центральном посту управления (ЦПУ), размерами двенадцать метров поперёк и семь вдоль судна. Старенький электрик сходил с ума, снимая с антресолей большие чемоданы с запасными электронными платами, напоминающими прозрачный пластиковый букварь начинающего радиолюбителя. Молча глядя внутрь чемодана на ряды вертикально вставленных в деревянные направляющие диодно-триодных схем, он нервно поправлял указательным пальцем очки на своём рябом, веснушчатом, небритом худощавом лице, увенчанном остатками рыже-белой шевелюры, свисающей на уши. Потом, наугад, вытаскивал одну из плат и устанавливал на место перегоревшей в длинном ряду одинаковых металлических шкафов. «Попробуем, может пойдёт»,— с безнадёгой в голосе произносил он и включал рубильник. И так несколько часов, пока не находил нужную плату, роясь в дюжине чемоданов электрозапчастей.

Рейс будет сложным – это стало понятно в первый же день, как только я попал на палубу. Все бегали и суетились: старший механик с перепачканной машинным маслом лысиной руководил выгрузкой через технический люк, при помощи лебёдок, блока цилиндров, одного из двух главных двигателей. Глядя на нового Четвёртого механика, он спокойно сообщил мне:

- Дизель порвало на куски, хорошо, что у нас два главных двигателя, целый месяц до конца рейса на втором работали.

- Обычное дело, - подумал я, - Дизеля разлетаются.

- Вон, видишь?, — добавил «Дед» (так стармеха зовут на судне), тыча пальцем в искорёженную кучу железа, - Как думаешь, что это? Ну, варианты есть?.. Ладно, не гадай — это шатун на коленвал намотало! — деловито сообщил он и нервно засмеялся.

Я представил чудовищную силу и невероятную нагрузку, которую испытал этот механизм, и как все эти крутящие моменты и кориолисовы ускорения, приложив совместные усилия, рвут, гнут, корёжат и заставляют взрываться изнутри двигатель внутреннего сгорания, вращающий через огромный редуктор судовой валопровод и винт. А в это время второй, подсоединённый к редуктору двигатель начинает натужно гудеть и пыхтеть, перехватывая всю нагрузку на себя.

Я не знал почему этот неказистый, полненький, с круглым личиком человек смеялся. Возможно, потому что все они остались живы.

Уже выйдя в море, механики переименовали судно, и между собой называли его - «Месть за Сталинград», говоря, что немцы специально продали пароход в СССР, чтобы оно всех утопил. Но в душе каждый из нас понимал - тут не до смеха. И никто не мог дать гарантию, что очередная поломка не станет трагедией для кого-то одного или целого экипажа.

Гайка, она так и не поддавалась, солярные примочки тоже не помогали. Эх, сейчас бы зубило, да молотком разрубить её пополам, дык, не подлезть и не ударить.

Вымотавшись, я бросил на паёлы ключи и прислонился затёкшей спиной к теплым трубам, проходившим вдоль борта. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я попытался представить где нахожусь, с точки зрения стороннего наблюдателя. Вот ржавая гайка, вот мои сбитые руки, подо мной котёл, вокруг машинное отделение, расположенное в центре траулера ниже ватерлинии. Вот наш пароход, с кружащими над ним чайками, а за бортом Охотское море, где мы, не поднимая головы в огромное небо, черпаем гигантской авоськой дары глубин. За горизонтом в двух неделях пути - Камчатка, за ней Курилы, дальше Япония, потом океан и Австралия. А с орбиты международной станции видна наша Земля в бескрайнем космосе, а там…кто там?

- Саня, что ты тут делаешь, что ты тут делаешь!? Зачем всё это!? — кричал я во весь голос, сидя под тусклым жёлтым светом электрической переноски, защищенной металлической решеткой, что бы лампочка не разбилась при качке.

Я кричал, не потому, что не мог открутить ржавую гайку, не потому, что увижу берег только через 4 или 5 месяцев, не потому, что боялся трудностей или переживал, что уйду вместе со старым корытом на несколько километров вглубь морей… Нет. Это был крик о бессмысленности всего, что окружало меня в этой системе вещей, о бесполезности потраченного времени и сил, о вычеркнутых годах, подорванном здоровье, о том, что вся эта жизнь похожа на кусок металла, который пожирает ржавчина, о том, что мы – прах, а вселенная – вечна. Ради чего мы живём?

Увы, все эти вопли не были слышны другим членам экипажа. Их поглотил шум насосов, сепараторов и грохот оставшегося в живых, одиноко скучающего по напарнику, железного движка с истеричным визгом его измотанной турбины.