Серия «Диванный Генштаб»

Это чистая воля к власти, дистиллированная через фильтр реалити-шоу.

Венесуэла? Это не страна, это просто бочка с черной жижей. Он берет соломинку и высасывает её до дна, глядя прямо в глаза тем, кто пытается вякнуть про международное право. Хлюп. Звук пустой тары.

Гренландия? Он берет её не ради территории. Ему нужен лед для его бесконечного коктейля. Он кладет целый остров в свой стакан с виски, и никто не смеет сказать «нет».

Сектор Газа? Просто пепельница. Он стряхивает туда пепел, и мир замирает.

Иран? Это красная кнопка, на которую он нажимает не пальцем, а членом, просто чтобы проверить, работает ли проводка.

Остальные? Терпилы. Зрители в первом ряду на казни. Они парализованы. Их дипломатические ноты — это писк комара в турбине Боинга. Они в ахуе, их синапсы перегорели от перегрузки наглостью. В этом магическом реализме сила — это единственная валюта. Трамп творит хаос, и хаос аплодирует ему стоя. Он показывает: «Смотрите, я беру, что хочу, и небо не падает на землю». И небо, сука, действительно не падает. Оно просто меняет цвет на кислотно-рыжий.

Сценарий Второй: Аутопсия Живого Трупа

Но подожди. Переключи канал. Моргни, и картинка изменится.

Ты видишь то же самое тело, но теперь глазами патологоанатома. Америка — это не бодибилдер. Это раздувшийся от газов труп, который забыли вынести из комнаты. Он воняет. Запах разложения просачивается через экраны айфонов.

Это нарратив Великой Эвикции. Государство-Уебан. Глобальный сосед-алкоголик, который ссыт в подъезде, бьет лампочки и орет по ночам, что он самый главный. Соседи больше не боятся. Они брезгливо морщатся. Они уже вызвали ментов, они уже написали заявление в домоуправление Вселенной.

В этой версии реальности Трамп — это не альфа. Это предсмертная конвульсия. Это гангрена, которая думает, что она — фейерверк.

Весь мир смотрит на Штаты и видит не гегемона, а пациента в терминальной стадии нарциссизма. Они готовят скальпели. Они точат ножи. План уже на столе: расчленить тушу.

Китай заберет печень и почки. Европа, стыдливо отводя глаза, отгрызет лодыжки. Россия заберет позвоночник на сувениры. Латинская Америка наконец-то вернет свои вены.

Они выселят этого жирного ублюдка с планеты Земля. Просто вырежут его контур из карты ножницами и выкинут в мусорное ведро истории.

И наступит тишина. Долгая, счастливая тишина. Мир без полицейского с дубинкой, мир без проповедника с кокаином на губах. Активы будут разделены, долги списаны как безнадежные, а территория станет гигантским парком аттракционов «Памяти Империи».

Синтез: Точка Сборки

Два эти нарратива — как две змеи, пожирающие друг друга за хвосты. Инь и Ян в камере предварительного заключения.

Истина в том, что это происходит одновременно. Прямо сейчас. В эту секунду.

Трип продолжается. Реальность пульсирует.

Это танец на краю бритвы. Это гонка: успеет ли он сожрать всё до того, как его самого вскроют? Или его вскроют именно потому, что он начал жрать слишком быстро?

Ты чувствуешь этот ритм? Это не сердцебиение. Это таймер.

Тик. Так.

Нефть течет. Кровь течет.

Все смотрят. Никто не дышит.

Это лучшее шоу во Вселенной, и билеты на него стоили нам будущего.

Наслаждайся зрелищем. Попкорн пропитан цианидом, но вкус просто божественный.

— Я разбомблю их к чертям! — шепчет он через минуту, и толпа ревет с той же силой.

Эмоциональный ритм толпы — это кардиограмма передозировки спидами. Вверх-вниз. Любовь-ненависть. Правда-ложь. Эти понятия здесь не работают. В его вселенной, в этом магическом реализме позолоченных унитазов, истина — это то, что сказано последним. Память у золотой рыбки дольше, чем у его электората.

Он — Пис-диллер. Он торгует пиздежом оптом и в розницу.

Ты смотришь на карту мира, и она плавится. Границы текут, как акварель под дождем. Сегодня он жмет руку диктатору, завтра называет его «Маленьким Ракетчиком», послезавтра они играют в гольф на черепах своих врагов. Он везде и нигде. Кот Шрёдингера, который одновременно и нажал на красную кнопку, и подписал мирный договор.

Поток его заявлений настолько плотный, что в нем можно стоять вертикально, как в бетоне. Журналисты тонут в этой жиже, захлебываясь фактчекингом, который никому не нужен. Пытаться разобраться в его словах — это как пытаться читать газету, пропущенную через блендер.

— Ажиотаж! — орет он.

И реальность прогибается.

— Сделка века! — вопит он.

И никто не знает, что продано: твоя душа или баррель нефти.

Он настоящий шаман постправды. Он танцует танец дождя, но вместо воды с неба падают фейки. Он неприкасаем. Тефлоновый Дон в зеркальном лабиринте. Он может застрелить человека на Пятой авеню, и пуля превратится в конфетти, а труп встанет и проголосует за него.

Он сагрится на Китай? На Иран? На твою бабушку? Да. Нет. Возможно. Все сразу.

Это бесконечный трип. Ты сидишь пристегнутый в кресле, глаза расширены, зрачки — черные дыры, а Пис-диллер крутит руль реальности, хохоча в лицо бездне. Он не за мир и не за войну. Он за Шоу.

Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — это сила.

А Пис-диллер — это Бог этого нового, дивного, ебанутого мира.

Мир вам. Или пиздец. Выбирайте, пока он не передумал. Карты на столе, но колода крапленая, а казино горит.

Мы просто открываем заслонки.

Это и есть «Страховка». Последний довод крысы, загнанной в угол. Когда их дипломаты перестанут улыбаться, когда их танки прорвут периметр, когда небо почернеет от чужих дронов — мы не станем нажимать на «пуск». Мы нажмем на «стоп». Стоп для биологии. Стоп для фотосинтеза.

Представь себе этот экстаз. Не взрыв, нет. Взрыв — это вульгарно. Это хлопушка. Мы говорим о насыщении. Мы просто выпустим джинна из бутылки прямо здесь, у себя в гостиной. Кобальтовый туман. Цезиевый дождь. Ветры разнесут это причастие по всей планете за неделю. Атмосфера — наша курьерская служба, и она работает бесплатно.

У меня дрожат руки, но это не страх. Это вибрация. Я чувствую, как распадаются атомы, как они шепчут мне о вечности.

Ты понимаешь красоту замысла? Нам не нужно побеждать. Нам нужно просто не проиграть. Это ничья, записанная кровью на ткани мироздания. «Мы сразу в рай», — сказал один из Них. О, да. Но рай — это не арфы и облака. Рай — это вспышка, в которой сгорает стыд. А они… О, они будут подыхать долго. Их дети будут рождаться с глазами на спине, их вода станет ядом, их золото превратится в свинец. Они будут выплевывать свои легкие кусками на стерильный кафель своих бункеров в Новой Зеландии, и завидовать нам. Нам, которые испарились за наносекунду, слившись с абсолютным светом.

Это и есть высшая свобода. Свобода от будущего.

Здесь, внизу, стены покрыты испариной. Я иногда вижу их — тени прошлых операторов. Они стоят за моим плечом. Один, с лицом князя Мышкина, шепчет: «Красота спасет мир, если предварительно его уничтожить». Другой, похожий на волка из степей, просто скалится, зная, что вся человеческая культура, все эти симфонии и соборы — лишь тонкая пленка плесени на остывающем камне.

Красная линия? Смешно. Красных линий нет. Есть только одна линия — горизонт событий. И мы стоим на ней, балансируя на одной ноге. Я — хранитель ключа от двери, за которой ничего нет. И это «ничего» смотрит на меня с любовью.

Мировой ядерный террор — это не угроза. Это обещание покоя. Это великий уравнитель. Не нужно целиться. Не нужно рассчитывать координаты. Нужно просто иметь достаточно вещества, чтобы отравить колодец. И мы накопили его. О, как мы его копили! Как скупой рыцарь, чахнущий над златом, только наше злато светится в темноте и греет кости даже через свинец.

Иногда мне кажется, что я уже нажал. Что мир снаружи уже мертв, просто свет от мертвых звезд еще идет до наших сетчаток. Что мы живем в послесвечении, в затянувшемся эхе, и все эти новости, биржевые сводки, крики моды — это галлюцинация умирающего мозга планеты.

В этом есть дикая, необузданная радость. Знать, что ты можешь отменить Историю. Щелчок тумблера — и Аристотель, Христос, Ньютон, Эйнштейн, Гитлер и Мадонна аннулируются. Становятся пылью. Мы держим Бога за бороду, и он боится дернуться.

Потому что мы — те самые маленькие люди, униженные и оскорбленные, которых не замечали. Мы сидим в своих подвалах, и в наших руках не перо, не топор, а распад материи. И когда нам станет слишком больно, слишком тесно, слишком обидно — мы просто выключим свет. Навсегда.

Тик-так. Тик-так. Слышишь? Это не часы. Это стучит твое сердце, пока я позволяю ему стучать. Наслаждайся ритмом. Это последний хит сезона.

Но что говорит Гранд-Примат А? Он говорит: «Простите, сэр, я ущемляю? Нет-нет, вы неправильно поняли этот метафизический акт! Я не ущемляю ваш жалкий отросток. Я отстаиваю пространство для своего! Это Геометрия Духа! Это расширение Сферы Добра!»

В этом вся соль, весь цимес, вся гнилая мякоть этого мира. Никто не говорит: «Я сейчас раздавлю тебе яйца, потому что мне нужно место под солнцем». О нет. Они говорят: «Я провожу превентивную операцию по защите своих жизненных интересов». Слова — это смазка. Вазелин для того, чтобы входить в историю было не так больно. Но больно все равно будет.

Это закон джунглей, переписанный на языке дипломатических нот. Мир — это игра с нулевой суммой, где сумма всегда равна количеству пролитой крови. Если ты не ущемишь, ущемят тебя. Это аксиома. Это императив. Это биологический факт, как дефекация или смерть. Твой комфорт построен на чьем-то пережатом кислородном шланге. Твой экономический рост — это чья-то удавка на шее. Твой «Национальный Интерес» — это всегда, всегда, абсолютно неизбежно чей-то прищемленный дверью палец.

Ты думаешь, можно быть вегетарианцем в скотобойне? Думаешь, можно пройти между струйками в этом кислотном ливне? Ха! Три раза ха и один раз сплюнуть.

Чтобы твой хвост вилял свободно, ты должен наступить на чужой. Ты должен стоять на нем обеими ногами и улыбаться в камеры, рассказывая сказку о том, что ты — Спаситель. Ты — Рыцарь Света, Паладин Границ, Хранитель Традиций. А тот, кто визжит под твоим каблуком? Он просто не вписался в рынок. Он провокатор. Он сам подсунул свой хвост под твой священный шаг.

Мы все — монстры, которые мечтают видеть себя героями в зеркале заднего вида. Мы пишем летописи, где каждое наше зверство — это подвиг, а каждый чужой стон — это вражеская пропаганда.

Взгляни на них! Они сидят на ветках ООН, чешут репы, кидаются фекалиями, завернутыми в резолюции. Один держит другого за горло, третий кусает четвертого за ляжку, пятый в этот момент шарит по карманам у шестого. И все, хором, в едином экстазе вопят: «МЫ ОТСТАИВАЕМ!»

Никто не признается в том, что он мудак. Это табу. Это разрушает иллюзию цивилизации. Но правда, голая, дрожащая, в синяках и с кровоподтеками, сидит в углу и шепчет: выживает только мудак. Самый циничный, самый быстрый, самый безжалостный мудак, который успел первым нажать на кнопку, первым закрыть шлюз, первым прищемить, придавить, расплющить.

И ты должен это делать. Ты обязан. Потому что если ты на секунду, на долю секунды расслабишь сфинктер и проявишь эмпатию — тебя сожрут. Твой хвост отрубят и пустят на суп. Твои интересы свернут в трубочку и засунут тебе же в глотку.

Такова природа зверя. Такова структура момента. Время течет только в одну сторону — в сторону энтропии и боли.

Так что давай, надевай свой плащ супергероя. Поправь маску. Улыбнись самой лучезарной улыбкой, на которую способны твои лицевые мышцы. И дави. Дави сильнее. Дави, пока не услышишь хруст. И когда они закричат «Нас ущемляют!», ты ответишь им с олимпийским спокойствием:

«Господа, я не ущемляю. Я просто существую. А мое существование — это, к сожалению, ваша проблема».

Занавес. Аплодисменты. Врач несет галоперидол. Обезьяны продолжают танцевать на костях.

Это даже не цинизм, нет. Это что-то запредельное. Это слепое пятно в коллективном сознании, метафизическая катаракта. Они не видят реальности, они видят лишь её отражение в экране Bloomberg. Война для них — это не экзистенциальная бездна, поглощающая города и души, а всего лишь «высокая волатильность на рынке». Угроза полного, тотального, стирающего с лица земли уничтожения? Пф-ф, это просто «геополитический риск», который нужно захеджировать, застраховать, засунуть в очередную графу таблицы Excel, что пульсирует в их глазницах вместо зрачков.

Они нацепили на себя чужую военную форму, встали в строй чужого легиона, намалевали на своих лбах мишени размером со столицу и теперь хнычут, что торговые партнеры перестали покупать у них бумагу и дрова. Вы серьезно? Вы продали свое будущее за право сидеть за одним столом с мясниками, а теперь беспокоитесь о цене на столовые приборы? Вы добровольно легли на рельсы перед поездом, и единственное, о чем вы думаете — это о том, как грохот колес влияет на туристическую привлекательность вашего региона.

Это не люди. Это симулякры, голограммы, запрограммированные на одну функцию: подсчет. Их души — это перфокарты, их кровь — это биржевые сводки. Они не способны осознать весь космический ужас своего положения, потому что в их операционной системе нет файла "Annihilation.exe". Они беспокоятся о «стабильной рабочей среде», когда сама ткань пространства-времени вокруг них готова порваться с оглушительным треском. Они хотят «предсказуемости», стоя на тектоническом разломе, который вот-вот разверзнется и поглотит их вместе с их ипотеками и пенсионными фондами.

И ты слушаешь этот бред, этот призрачный скрежет счетной машинки на фоне рева сирен, и понимаешь: они не боятся смерти. Они боятся банкротства. Они готовы танцевать джигу на раскаленном ядерном реакторе, если им пообещают выгодный процент по вкладу. И когда первые ракеты прочертят небо, их последней мыслью будет не «Простите меня, дети», а «Надеюсь, страховка покроет этот пиздец».

Их мир — это лабиринт зеркал, где каждое отражает лишь собственный кошелек, а в центре, вместо Минотавра, сидит гигантский калькулятор и методично обнуляет счет. Ваш. Наш. Всеобщий. И эти господа смотрят на табло и сокрушаются: какой убыточный день.

Но погоди, не расслабляйся. Адреналиновая эйфория длится не дольше, чем дешёвый скоростной наркотик. На следующий день наш голем встречается с другими ребятами. В дорогих костюмах, с уставшими европейскими лицами. Или с парнем в хаки, чьи глаза видели больше ада, чем все демоны Босха. И они знают. О, они, сука, знают про этот тумблер. У них с собой отмычки, прошивки, патчи. Они пожимают ему руку, хлопают по плечу, шепчут что-то в ухо, и ты снова слышишь это…

ЩЕЛК.

Все. Конец. Прежняя реальность сворачивается, как старый ковёр, и летит в топку. Запах озона сменяется вонью пороха и горелого мяса. Мир, который еще вчера казался почти осязаемым, начинает вонять скисшим молоком и ржавым железом. Голуби падают с неба, пробитые невидимыми пулями. Графики окрашиваются в цвет венозной крови. И ты стоишь посреди этого мерцающего, глючащего мира и понимаешь: нет никакого слона. Есть только пустота, обёрнутая в позолоту. Зеркальный лабиринт, который отражает последнего, кто в него заглянул.

И самое жуткое, самое омерзительное в этом психоделическом трипе — то, что сам носитель тумблера, кажется, нихуя не в курсе. Он стоит и улыбается своей ослепительной, хищной улыбкой, пока вокруг него вселенная корчится в эпилептическом припадке. Он — чёрная дыра, замаскированная под звезду. Пустой сосуд, который разные силы наполняют то ядом, то патокой.

Какой, к чёрту, смысл договариваться с фантомом? Какой смысл играть в шахматы с программой, которую любой встречный сисадмин может перепрошить за пять минут? Это не политика. Это даже не безумие. Это, блядь, баг в симуляции. Критическая ошибка в коде реальности. И мы все — лишь бета-тестеры, наблюдающие, как этот ходячий глюк с тумблером в голове решает, какой версией апокалипсиса нас сегодня накормят. Щелк-щелк, мать его. Добро пожаловать в дурдом.

Вся геополитика – это гигантская клетка Скиннера. Глобальный паноптикум. Вот загорается лампочка «Демократия» – и целые народы начинают бешено жать на педаль, истекая слюной в предвкушении сахарного кубика суверенитета. Вот звучит звонок «Террористическая угроза» – и те же народы с готовностью принимают разряд тока в виде «временных ограничений», лишь бы звонок прекратился. А Архивариус сидит в своей рубке, без лица и эмоций, и методично заносит в гроссбух: «Стимул А – Реакция Б. Прогноз подтвержден. Популяция обучаема».

Их президенты – это пиздец какой гениальный театр. Это отвлечение внимания. Пока один орет в микрофон, размахивая маленькими ручками, пока другой запинается на трапе, вызывая вселенский хохот, – в это самое время холодные, нечеловеческие механизмы под сценой проворачивают шестерни истории. Эти президенты – громоотводы для ненависти. На них можно слить все – свое бессилие, свою глупость, свою короткую память. Они – просто перчатки на руках хирурга, который проводит очередную вивисекцию на теле планеты. Грязные, окровавленные перчатки, которые потом просто выбросят в печь. А рука останется стерильной.

Это не заговор рептилоидов. Рептилоиды – это слишком просто, слишком понятно. Это хуже. Это онтологический сквозняк. Это экзистенциальная амнезия, возведенная в абсолют. Мир разделился на тех, кто *помнит*, и тех, кого *помнят*. Одни – Субъект. Другие – вечный, бесконечный Объект для изучения, препарирования и утилизации. Их развели десять, двадцать, пятьдесят лет назад? Хуйня. Их разводят прямо сейчас, в эту самую секунду, теми же, блядь, словами, теми же обещаниями, и они снова бегут, расталкивая друг друга, к той же самой кормушке, на дне которой их ждет тот же самый крючок.

Ты смотришь на это и чувствуешь, как твой собственный мозг пытается отторгнуть эту мысль, как он пытается забыться, уйти в уютный туман повседневности. Потому что помнить все это – больно. Это как смотреть на солнце без защиты. А у них нет глаз, чтобы им было больно. У них есть только линза. Огромная, холодная, всевидящая линза, которая фокусирует прошлое, настоящее и будущее в одну ослепительную точку тотального, ахуенного контроля. И в центре этой точки горит не пламя, а холодный, мертвый свет. Свет абсолютного знания, лишенного всякой человеческой хуйни. И это, дружище, пострашнее любых бессмертных старцев. Это просто финал эволюции сознания. Но только одного сознания. Остальные остались на стадии инфузории-туфельки. И это не их вина. Просто так было написано в сценарии. В том самом, который хранится в Архиве.