Есть такой тип людей, которых не любят в школе. Не за похабные надписи на парте, не за драки на задворках спортзала и даже не за тупое упрямство. Нет. Их ненавидят за ясность ума. За то, что ты видишь ответ, когда другие ещё мучительно переваривают условие задачи. И самое главное в том, что ты не притворяешься. В этом был мой главный грех. Я не умел и не хотел играть в тупого.
Миссис Кларк, наша учительница по математике с лицом, всегда выражавшим лёгкое отвращение к реальности, написала на доске уравнение. Оно было сложным, с корнями и степенями и должно было занять у нашего девятого «Б» минут двадцать. Я увидел решение через три секунды. Да! Оно просто вспыхнуло в голове как лампочка.
Я выдержал паузу. Целых десять секунд. Рука сама потянулась вверх.
— Да, Винсент? — миссис Кларк произнесла моё имя так, будто я попросил у неё почку.
— X равен четырём, — сказал я ровным голосом.
В классе повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье часов и тяжёлое дыхание чела с задней парты. Миссис Кларк медленно, не отрывая от меня взгляда, подошла к доске и начала решать задачу. Прошло пять мучительных минут, в течение которых я мысленно прокручивал в голове биржевые котировки, которые смотрел утром. Наконец, она, покраснев, вывела ту же четвёрку.
— Верно, — бросила она и в этом слове прозвучало обвинение.
Со звонком на перемену я засел в телефоне, проверяя биржевые сводки. Рядом пронеслась стайка одноклассников, один из которых намеренно толкнул меня плечом.
— Смотри, куда идёшь, умник хренов! — бросил он через плечо.
Это прозвище прилипло ко мне лет в двенадцать и стало таким же неотъемлемым как и дата моего рождения. Его произносили беззлобно, со смаком, с ненавистью и с завистью. Для всех я был «Грёбаным умником». Вначале это ранило. Потом я провёл анализ. Я был не таким как все и не интересовался дурацкими сериалами, дешёвым пивом на стадионе и тупыми розыгрышами в соцсетях. Моим развлечением были цифры. Да! Они рассказывали мне истории. Цена акции компании — это не просто цифра, а смесь страхов, надежд, ожиданий и глупостей тысяч людей. Я это видел и чувствовал.
На уроке по экономике, который вёл вечно восторженный молодой преподаватель, речь зашла о базовых принципах спроса и предложения. Он нарисовал на доске классический крестик двух кривых.
— Итак, рынок всегда стремится к точке равновесия, — рассказывал он, весь сияя.
Меня передёрнуло. Это была та самая ложь, которой кормят детей, чтобы не пугать их хаосом взрослого мира.
— Это не совсем так, — снова поднялась моя рука, будто сама по себе.
Учитель удивлённо поднял бровь. Я резал правду-матку и на его уроке.
— Пожалуйста, Винсент, просвети нас.
— Рынок не стремится к равновесию, — сказал я, чувствуя, как на меня устремляются десятки глаз. — Он стремится к панике, эйфории со стадным инстинктом. Равновесие — это краткий миг затишья перед бурей. Всё решают не законы, а эмоции толпы. А эмоциями можно и нужно управлять.
В классе снова воцарилась тишина. Не потому, что меня не поняли, а потому, что поняли слишком хорошо. Я говорил на языке силы и того, кто знает, где спрятаны настоящие рычаги.
— Интересная точка зрения, — с натянутой улыбкой сказал препод. — Но давай пока придерживаться учебника.
После уроков я шёл домой один по лужам. В кармане жужжал телефон. Сегодня падали мировые индексы, а я предсказал это ещё вчера, заметив странности в объёмах торгов. Я всегда был прав, когда дело касалось цифр. Они были моим единственным по-настоящему верным другом.
Меня ненавидели за то, что я был умнее других. Да! Только они даже не подозревали, насколько. Для меня весь мир был одним большим, бесконечно сложным уравнением денег, страхов и жадности. И уже тогда, в шестнадцать, я потихоньку начинал его решать.
Я должен отдать должное своим родителям, которые дали мне великолепное образование. Они умели видеть суть и разглядели во мне одержимость числами, когда мне было всего лет пять. Заметив мою склонность, меня отдали в школу с математическим уклоном, чтобы по‑настоящему раскрыть мои таланты. Называть её просто «математическим лицеем» или «гимназией» было бы неправильно. Моя школа стала настоящим окном в большой мир.
Вы думаете, мы целыми днями решали уравнения в частных производных? Нет. Хотя, конечно, было и это. Нашим секретным оружием был цикл «Мировые культуры и коммуникация». Пятнадцатилетним подросткам, чей горизонт ограничивался обычно районом и ближайшим торговым центром, преподавали этикет. Представляете? Да‑да, тот самый, с ножами и вилками. Нас учили, в чём разница между кантонским и мандаринским диалектами китайского, как вести светскую беседу на трёх языках и какие темы категорически нельзя поднимать за ужином с арабским партнёром. На уроках истории мы разбирали не столько даты, сколько экономические предпосылки великих географических открытий и финансовые механизмы Римской империи.
Последние два класса школы были формально приравнены к первым курсам экономфака и Вышки. Мы писали курсовые по макроэкономике, пока наши сверстники из обычных школ мучительно выводили буквы. Но самое важное было даже не это фантастическое образование, хоть оно и было суперским. Самым ценным активом, который я получил в этой школе, были мои одноклассники.
Здесь учились дети министров, отпрыски банкиров, чьи фамилии мелькали в Forbes, наследники промышленных империй и другие богатенькие. Все мы были «умниками» в своём роде. Но здесь это звание не было проклятием. Оно было пропуском в большой мир денег и возможностей.
Мы сидели на уроках по мировой экономике и я ловил себя на мысли, что слушаю не абстрактную лекцию о ВВП, а живой комментарий к бизнесу отца, который сидел слева от меня. Или мы разбирали кейс по слияниям и поглощениям, и Маша, тихая девочка с косичками, вдруг вставляла: «А у нас на заводе была похожая ситуация, папа говорил…»
Это было круто. Мы, шестнадцатилетние, уже говорили на языке управления, активов и стратегий. Мы были детьми элиты, но элиты новой, технократической, которая понимала, что будущее строится не на блате, а на знаниях, связях и холодном расчётливом уме.
И всё же, я был для них чужаком и выскочкой. Мой отец не был олигархом, а мать не носила знатную фамилию. Моим единственным козырем был мой мозг. Нас с детства готовили к тому, чтобы брать на себя управление стаей. Да? Серьёзно? Нет, у меня был свой путь!
Продолжение в книге "Умник", Романофф Дмитрий
