Серия «Умник»

Моё резюме выпускника школы выглядело как стёб. Там были победы на олимпиадах по математике и экономике, самопальный торговый бот, написанный на Питоне и фейковая диссертация по расчёту ликвидности на рынке, выложенная мной в пятнадцать лет ради прикола на банковском форуме. Я рассылал резюме напрямую на почты партнёров и аналитиков, найденных в соцсетях, с темой письма: «Новый способ как быстро преумножить капитал. Риск‑менеджмент и детали внутри».

Неожиданно мне ответили из «Фэнтом Капитал». Это был не самый крупный хедж-фонд, но вполне серьёзный. Они специализировались на статистическом арбитраже. Встречу назначили на семь утра. Думаете, я пришёл туда в дорогом костюме? Ага, щас! Единственный мой костюм со школьного выпускного валялся нестиранным и не глаженым. Поэтому я пошёл на собеседование в футболке и кедах. Может быть, поэтому меня и взяли? Аха-ха!

Встретил меня мужчина лет сорока с круглыми глазами от моего вида. Он молча протянул мне ноутбук, на экране которого был хаотичный поток котировок.

— Что видишь? — спросил он, не глядя на меня.

— Панику в секторе еврооблигаций второго эшелона, — автоматически выдал я. — Но это шум. Вот здесь корреляция между фьючерсом на нефть и акциями этой транспортной компании расходится. Окно небольшое, может быстро закрыться.

Он впервые взглянул на меня. Взгляд был не одобрительным, а… голодным.

— Стул вон там. Твоя задача состоит в том, чтобы искать аномалии. Не торговать! Понял? Только смотреть и докладывать. Твой бонус будет пять процентов по найденным сетапам. Должность в трудовой… — он усмехнулся. — Младший аналитик данных… в кедах! Если поймал аномалию, то получил премию. Ну а если проглядел, то сразу вылетел «в трубу». Кофе бесплатный, сон по желанию. Иди работай!

И что? Думаете, я сразу стал миллионером? Ага, щас! Если бы! Сидеть и ловить аномалии это та ещё работёнка. Через неделю у меня начались глюки, а через две меня направили к психологу. Фондовый рынок — это не только бабло. Это ещё жёсткая радиация, разъедающая сознание. Тильт. Внутренний триггер. Ядерный реактор человеческой психики в действии. Может быть, в этом и есть суть быстрого преумножения денег? Фишка в том, чтобы самому не стать топливом.

Но это не шизофрения. Она легко лечится. Жесткач начинается, когда через полдня выискивания сетапов начинает плющить так, что всё сливается в мощный поток, выворачивающий всё изнутри. Мозг отключается. Всем начинают править эмоции. Ну а эмоции — штука такая… их нужно либо на ком-то вымещать, либо «сливать баллоны» как делали мои коллеги, бегая в туалет. Ни то ни другое делать я не хотел, поэтому начал искать другие способы как быстро разбогатеть.

Кстати, психологом в компании была молодая расфуфыренная барышня, только что окончившая какую-то кафедру и защитившая диссертацию. Талант у неё конечно был. Заболтать могла любого. Она мне что-то втирала, проводила какие-то там свои тесты, но мне кажется ей самой лечиться надо. После сеансов с ней у меня оставалось ощущение, что мои мозги уже не мои. Я это очень не любил. В общем, начал читать книги, чтобы отвлекаться от этой нудной работы и учиться концентрироваться.

Читал много. Взахлёб. Прочитав добрую сотню книг я понял, что все они замануха, чтобы вытащить из человека деньги и влить их в кровеносную систему экономики через фондовый рынок. А дальше всё сделает человеческий страх вперемешку с жадностью и эйфорией.

Но были и реальные примеры. В них всё сводилось к тяжёлой каждодневной работе и самодисциплине. Только вот когда я спрашивал реальных людей, как они заработали свои капиталы, они рассказывали об инновационных стратегиях и чутье, а потом оказывалось, что у них просто умер богатый родственник и оставил им огромное наследство.

У меня произошло приблизительно так же. Только у меня никто не умирал и богатых родственников у меня тоже не было. Зато, я встретил человека, который светился деньгами. Чем не подарок? Ну, знаете, как светятся в темноте некоторые вещи. И дело тут не в радиации. Или тоже в радиации? В общем, не важно.

Правда в том, что настоящие деньги — это умение быть в нужный момент в нужном месте. И да, нужна лопата, чтобы их грести. Моей лопатой был друг Джейкоб, с которым мы познакомились в хедж-фонде где я работал. Я ему помогал с аналитикой и поиском особо триггерных инвестиционных тем для привлечения аудитории, а он щедро делился со мной баблом.

Мы были на острие технологий. Это восхитительное чувство, когда ты в теме и мир вращается вокруг тебя. Наши трансляции ждали миллионы, чтобы снять секретное послание и заработать на этом денег. Непередаваемый кайф! Вы скажете, есть же кекс. Не, это круче! Серьёзно!

Стать миллионером к двадцати годам оказалось несложно. Я стал миллионером, но психологически не был готов. Это сейчас я понимаю, а тогда голова работала по-другому. Мы мыслим назад, а живём вперёд. В этом вся сложность.

Современная финансовая система построена так, чтобы не выпускать деньги из системы. В результате пословица «деньги к деньгам» обретает особый смысл. Теоретически, выиграть можно даже в казино, используя разные количественные стратегии по контролю риска и расчёту вероятности наибольшего шанса, но чем больше человек играет, тем больше шанс, что он всё сольёт. Базовая человеческая психология. Просто и эффективно. Как швейцарские часы.

Ну и что вы думаете, я смог остановиться? Хех, если бы. Мы с Джейкобом пустились в новую авантюру под названием «венчурные инвестиции». Вместо того чтобы улечься под пальмой и попивать пивко, мы решили заняться вложением денег в развивающиеся компании. Если бы я знал, где подстелить соломки, то заказал бы сразу десять стогов сена… Эйфория — мощнейший двигатель прогресса. Только спустя годы я понял, что это был тупо слив бабла, но тогда об этом никто не задумывался. Мы считали, что гении не могут ошибаться…

Продолжение в книге "Умник", Романофф Дмитрий на литературных порталах страны. Приятного чтения!

— А что здесь? «Russisch»?

В кабинете повисла тишина. Даже часы на столе остановились.

— О, нет-нет-нет, — замахала руками классная. — Это не для тебя. Сложно. Другой алфавит. Немыслимая логика. Загнивающая культура, — она произнесла это слово шёпотом как будто признаваясь в чем-то постыдном.

Именно в этот момент во мне проснулся тот самый контрапункт, о котором твердил мой дед. Если все так единогласно отговаривают, то значит, там точно что-то есть.

— Я выбираю русский, — сказал я, и в голосе прозвучала незнакомая даже мне самому твёрдость.

Так начался мой роман с русским языком и моя безумная любовь к нему. Первая встреча была словно удар током. Учебник открылся на странице с алфавитом. Кириллица. Это было похоже на то, как если бы латинские буквы напились шнапса, переоделись в шубы и начали танцевать. Эти загадочные угловатые буквы, смесь латиницы и древних рун, казались мне настоящим шифром.

Каждая из них имела свой характер. Твёрдый знак «ъ» — это упрямый стражник на пороге, мягкий знак «ь» — это тихое облачко, смягчающее всё вокруг, а «ы» — это загадочный звук, которого нет на свете, кроме как в русском языке. Я выводил их в тетради с упоением первооткрывателя и чувствовал себя Шерлоком Холмсом, который попал в заговор против логики. Но был очарован.

Потом пришли слова. И вот тут мой немецкий, прагматичный и структурированный ум, начал испытывать восторг, граничащий с безумием. Возьмите «счастье», в немецком «Glück». Удачливое стечение обстоятельств. Логично. Но русское «счастье»! Оно же «со-частье». Быть частью чего-то большего. Это не внешняя удача, а внутреннее состояние принадлежности к миру и чему-то целому. Целая философия в одном слове. Я мог часами размышлять над этой идеей.

Или природа! Немецкий язык называет вещи точно, но по отдельности. Русский же связывает их невидимыми нитями. «Окно» — это «око», глаз дома. Только вдуматься! Ты смотришь в окно, а дом смотрит на мир. «Облако» от слова «обволакивать». Оно не просто висит в небе как немецкое «Wolke», а мягко окутывает небосвод. В русском каждое явление — это не объект, а действие, процесс и живое существо.

А их логика?! Она сводила с ума мою учительницу, но заставляла мой мозг ликовать от восторга. Почему «носить одежду» и «носить ребёнка» это одно и то же слово? Потому что и то, и другое значит нести на себе что-то близкое, важное и часть себя. Это же гениально! Или почему, когда человек уходит, можно сказать буквально «он вышел», нейтрально «он ушёл» или, что «он потерялся». Не пропал, не исчез, а именно потерялся для говорящего. Глубина, какая глубина мышления…

Именно так я и полюбил этот язык. Не вопреки его сложности, а благодаря ей. Он был для меня не набором грамматических правил, а диким бескрайним лесом. Можно идти по протоптанной тропке или пробираться по лесу, а можно забрести в самую чащу, где слова теряют чёткие границы и начинают жить собственной, странной и прекрасной жизнью. Кайф!

Они говорили мне, что это «загнивающая культура», а я открывал для себя культуру, которая не боится быть живой, парадоксальной и говорить образами, а не формулами. Я узнал, что «медведь» — это не просто «Bär», а тот, кто ведает, где мёд. Поэзия! Что «пожалуйста» — это искажённое «пожалуй сто рублей», то есть просьба о милости. Целая история в слове! Что можно сказать не просто «умереть», а «дать дуба», «сыграть в ящик» или «отбросить копыта». Какая богатая фантазия у народа, который так креативно подходит к концу жизни!

А как вам «не за что» в ответ на «спасибо»? Мы, немцы, говорим «Bitte» или «Пожалуйста», что подразумевает «Я к вашим услугам, это было несложно». «Не за что благодарить, это такая мелочь в масштабах вселенской пустоты, что не стоит и слов». Гениально и немного грустно.

Но настоящий взрыв мозга случился, когда мы дошли до бытовых понятий. Мы, люди порядка, называем вещи своими именами. У нас есть «Rücksitz», что значит заднее сиденье. Всё ясно и понятно. Как инструкция к шкафу из «Икеа». И вот я открываю русский словарь и вижу:

— Задница!

Я протёр очки и проверил, не галлюцинация ли это. Нет! Черным по белому написано: «Задница. Разговорное. Заднее место и то, что находится сзади». Мой внутренний немец, воспитанный на корректности, ахнул. Как можно так называть часть автомобиля?! Это же… неприлично! Это же… часть тела! Это же… смешно!

А мой внутренний бунтарь, который и привёл меня в этот класс, зашёлся от восторга. Это было идеально! Столько экспрессии! Столько образности! Это не сухое «Rücksitz», а характер! История! Как будто бы машина ожила и у неё появилась… ну, задница. На которую можно сесть. Которая может устать в долгой дороге.

С этого момента я всё понял. Русский язык — это не про то, чтобы назвать вещь. Это про то, чтобы её очеловечить, дать ей душу, характер, а иногда и лёгкий налёт абсурда. Они смотрят на мир не через призму функциональности, а через призму эмоционального восприятия. В русском языке есть место для иронии, грусти, нежности и для «умника» вроде меня, который не боится посмеяться над самой собой.

Меня продолжали отговаривать. Говорили, что с русским карьеры я не построю. Падежи — это жесть, но было уже поздно. Я был влюблён в этот странный, певучий, непредсказуемый язык, где у стула есть спинка, у чайника — носик, а у машины — задница. Я продал душу кириллице и не жалел ни секунды, потому что иногда, чтобы стать собой, нужно не искать логику, а сесть в эту самую задницу, завести мотор и поехать в сторону полного, абсолютного и прекрасного безумия.

— Поехали! Или, как говорят русские… Погнали!

Продолжение в книге "Умник", Романофф Дмитрий

В классе повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье часов и тяжёлое дыхание чела с задней парты. Миссис Кларк медленно, не отрывая от меня взгляда, подошла к доске и начала решать задачу. Прошло пять мучительных минут, в течение которых я мысленно прокручивал в голове биржевые котировки, которые смотрел утром. Наконец, она, покраснев, вывела ту же четвёрку.

— Верно, — бросила она и в этом слове прозвучало обвинение.

Со звонком на перемену я засел в телефоне, проверяя биржевые сводки. Рядом пронеслась стайка одноклассников, один из которых намеренно толкнул меня плечом.

— Смотри, куда идёшь, умник хренов! — бросил он через плечо.

Это прозвище прилипло ко мне лет в двенадцать и стало таким же неотъемлемым как и дата моего рождения. Его произносили беззлобно, со смаком, с ненавистью и с завистью. Для всех я был «Грёбаным умником». Вначале это ранило. Потом я провёл анализ. Я был не таким как все и не интересовался дурацкими сериалами, дешёвым пивом на стадионе и тупыми розыгрышами в соцсетях. Моим развлечением были цифры. Да! Они рассказывали мне истории. Цена акции компании — это не просто цифра, а смесь страхов, надежд, ожиданий и глупостей тысяч людей. Я это видел и чувствовал.

На уроке по экономике, который вёл вечно восторженный молодой преподаватель, речь зашла о базовых принципах спроса и предложения. Он нарисовал на доске классический крестик двух кривых.

— Итак, рынок всегда стремится к точке равновесия, — рассказывал он, весь сияя.

Меня передёрнуло. Это была та самая ложь, которой кормят детей, чтобы не пугать их хаосом взрослого мира.

— Это не совсем так, — снова поднялась моя рука, будто сама по себе.

Учитель удивлённо поднял бровь. Я резал правду-матку и на его уроке.

— Пожалуйста, Винсент, просвети нас.

— Рынок не стремится к равновесию, — сказал я, чувствуя, как на меня устремляются десятки глаз. — Он стремится к панике, эйфории со стадным инстинктом. Равновесие — это краткий миг затишья перед бурей. Всё решают не законы, а эмоции толпы. А эмоциями можно и нужно управлять.

В классе снова воцарилась тишина. Не потому, что меня не поняли, а потому, что поняли слишком хорошо. Я говорил на языке силы и того, кто знает, где спрятаны настоящие рычаги.

— Интересная точка зрения, — с натянутой улыбкой сказал препод. — Но давай пока придерживаться учебника.

После уроков я шёл домой один по лужам. В кармане жужжал телефон. Сегодня падали мировые индексы, а я предсказал это ещё вчера, заметив странности в объёмах торгов. Я всегда был прав, когда дело касалось цифр. Они были моим единственным по-настоящему верным другом.

Меня ненавидели за то, что я был умнее других. Да! Только они даже не подозревали, насколько. Для меня весь мир был одним большим, бесконечно сложным уравнением денег, страхов и жадности. И уже тогда, в шестнадцать, я потихоньку начинал его решать.

***

Я должен отдать должное своим родителям, которые дали мне великолепное образование. Они умели видеть суть и разглядели во мне одержимость числами, когда мне было всего лет пять. Заметив мою склонность, меня отдали в школу с математическим уклоном, чтобы по‑настоящему раскрыть мои таланты. Называть её просто «математическим лицеем» или «гимназией» было бы неправильно. Моя школа стала настоящим окном в большой мир.

Вы думаете, мы целыми днями решали уравнения в частных производных? Нет. Хотя, конечно, было и это. Нашим секретным оружием был цикл «Мировые культуры и коммуникация». Пятнадцатилетним подросткам, чей горизонт ограничивался обычно районом и ближайшим торговым центром, преподавали этикет. Представляете? Да‑да, тот самый, с ножами и вилками. Нас учили, в чём разница между кантонским и мандаринским диалектами китайского, как вести светскую беседу на трёх языках и какие темы категорически нельзя поднимать за ужином с арабским партнёром. На уроках истории мы разбирали не столько даты, сколько экономические предпосылки великих географических открытий и финансовые механизмы Римской империи.

Последние два класса школы были формально приравнены к первым курсам экономфака и Вышки. Мы писали курсовые по макроэкономике, пока наши сверстники из обычных школ мучительно выводили буквы. Но самое важное было даже не это фантастическое образование, хоть оно и было суперским. Самым ценным активом, который я получил в этой школе, были мои одноклассники.

Здесь учились дети министров, отпрыски банкиров, чьи фамилии мелькали в Forbes, наследники промышленных империй и другие богатенькие. Все мы были «умниками» в своём роде. Но здесь это звание не было проклятием. Оно было пропуском в большой мир денег и возможностей.

Мы сидели на уроках по мировой экономике и я ловил себя на мысли, что слушаю не абстрактную лекцию о ВВП, а живой комментарий к бизнесу отца, который сидел слева от меня. Или мы разбирали кейс по слияниям и поглощениям, и Маша, тихая девочка с косичками, вдруг вставляла: «А у нас на заводе была похожая ситуация, папа говорил…»

Это было круто. Мы, шестнадцатилетние, уже говорили на языке управления, активов и стратегий. Мы были детьми элиты, но элиты новой, технократической, которая понимала, что будущее строится не на блате, а на знаниях, связях и холодном расчётливом уме.

И всё же, я был для них чужаком и выскочкой. Мой отец не был олигархом, а мать не носила знатную фамилию. Моим единственным козырем был мой мозг. Нас с детства готовили к тому, чтобы брать на себя управление стаей. Да? Серьёзно? Нет, у меня был свой путь!

Продолжение в книге "Умник", Романофф Дмитрий