Злобнозуб часть 2
начало - Злобнозуб. часть 1
На такси ехали в полной тишине, пока не доехали до Игнатьевского парка. Там очкарик попросил Аннушку выйти, после чего вышел сам и отпустил водителя. При этом с собой он прихватил свёрток и небольшую папку с документами, перевязанную тесёмкой. Аннушка сначала предполагала, что они поедут к ней домой и осмотрят квартиру, как это делали обычные детективы, но господин Четырёхглазый почему-то пожелал ехать в парк.
— Зачем мы здесь? — недоумевала она, следуя за ним по асфальтовой дорожке. — Я же вам деньги заплатила, вы обязаны посвятить меня в ход расследования.
— Вы прям настаиваете? — не оборачиваясь, отвечал странный завхоз. — Ну, предположим, я несколько ограничен по времени, а поскольку мне ещё заниматься своей основной работой, то я решил сократить деятельность детектива до момента, где вам откроются глаза на произошедшее с вами чудо. А оно необязательно бывает хорошее, чудо в вашем случае, как бы, со знаком минус. Это как если бы вы были ни в чём не повинной крысой, а вас превратили бы в кучера и отправили на карете из тыквы ишачить на постороннюю золушку. Со стороны посмотреть — так для золушки доброе чудо, а для крысы неприятный напряг.
— Мне ваши аллюзии непонятны.
— Тогда присядем, вон там, у фонтанчика, — попросил он и показал рукой, где именно он хотел бы присесть.
Вокруг фонтана располагалось сразу шесть скамеек, и там почти никого не было, только одна улыбчивая старушка с седыми кудрями. Старушка вязала на спицах, а рядом с ней стояла корзинка с клубками пряжи разных цветов. Аннушка даже успела немного позавидовать такой безмятежности. Вот, мол, живут себе люди спокойно, не то что она, горе мыкает. Вот бы так тоже в старости.
— В обычной жизни всё параллельно и перпендикулярно, как в армии, — сообщил очкарик после того, как они заняли соседнюю скамейку. — Чудес не бывает, и потому ваш Петя никак не мог исчезнуть с концами вместе с документами и памятью окружающих.
— Согласна, — кивнула Аннушка, — но я вам нисколько не солгала.
— Знаю, — искоса поглядывая на старушку с пряжей, ответил очкарик. — Потому как имею некоторое представление о подобных чудесах. Вы помните Петю, потому что полностью оборвать нити судьбы невозможно. Ибо всегда остаётся ниточка. Обрывок, связь. Работа была качественной, но не идеальной, иначе бы вы его тоже не помнили. А так на вас сделали узелок. Условный такой узелок, заставив вас волноваться и мучаться. Одним словом — халтура.
— Не понимаю вас.
— Сейчас будет интереснее, — пообещал Четырёхглазый. — Представьте себе, чисто условно, что мама вашего Пети, Клавдия Игоревна, родила не одного, а сразу двух сыновей. Но вот беда, в соседней палате в то же самое время рожала одна богатая, благодаря мужу-бандиту, женщина. А мужа её тогда все боялись, он всех местных ларёчников в буквальном смысле за киндер-сюрпризы держал. Ну и вот, рожает, значит, его супруга сына-наследника, а тот пуповиной обвился и ни в какую. В результате родила мёртвого. Роженица, как узнала, так сразу, будучи в горе, позвала к себе главврача и пообещала ему подводное турне для всей его семьи, если тот в срочном порядке не добудет ей живого сына. Папе наследник нужен, понимать надо. И главврач тоже всё понял, поскольку был еврей и не дурак, а семья у него была большая. И вот тёмной ночью мёртвого мальчика меняют на живого. Всё равно у Клавдии Игоревны их двое, не так обидно. И вроде бы все довольны. У каждого в семье по сыну. Один Петя, другой Серёжа, вот такие гуси.
— Я никогда не слышала от Пети про брата-близнеца, к чему вы ведёте? — недовольным голосом произнесла женщина.
— Всё верно. Ну, а их биологическая мама уже никогда и не сознается. Слушайте дальше. Время шло, дети росли, а неродной папа у Серёжи умер от острого отравления свинцом. Тогда ещё немодно было делать генетические экспертизы, и потому так никто и не узнал о Серёжином происхождении, но у неродной мамы остались кое-какие сбережения на чёрный день. Несколько торговых центров, мясокомбинат и спорткомплекс, кажется, короче на чёрную икру им хватало, Серёжа не голодал. А когда он подрос до жениховского возраста, в него влюбилась красивая, но бедная золушка. И так она в него влюбилась, что от той любви едва не наложила на себя руки. И всё бы было в той истории печально, но, как и полагается сказке, которую я вам толкую, у той золушки была в родне фея-крёстная. И та фея, значит, сработала по уставу, сделала так, что Серёжа потерял хрустальную туфельку, ой, то есть влюбился в золушку, а та уж потеряла и туфельку, и трусы, и честь, а когда они поженились, она благополучно забеременела от Серёжи.
— Хорошо, допустим. Замечательная сказка, только причём тут мой Петя?
— А я разве не сказал? — удивился очкарик и нахмурился. Впрочем, через секунду его лицо озарилось. — А ну да. Дело в том, что Серёжа умер. Катался, значит, с молодой женой на снегоходе и — бац об дерево. Короче, сотрясение дуба со смертельным исходом. Золушка в ужасе, мужу каюк, а свекровь, между прочим, тоже, как в сказке, не люба: ей невестка без приданого. Только из-за сына и терпела, а тут такой повод выгнать шмару на мороз. Поревела, значит, золушка, погоревала, да и позвонила фее-крёстной, пожаловалась на судьбу. А та: как это так? Это же её работа — судьбой управлять. Щас, мол, не реви, всё исправим. И исправила. Заменила Петю на Серёжу, а поскольку она здорово торопилась, нервничала, всё-таки родня на сносях, не дай бог, испугается и чего-нибудь не того, то пообрубала все ниточки судьбы так, что следы остались. И первый след — это, конечно же, вы, сударыня. А второй — это, у нас получается, ребёночек Серёжи. На него всё завязано, на него.
— Ничего не понимаю, — немного подумав, призналась Аннушка. — Какая ещё судьба? Причём тут судьба?
— Ладно, женским языком объясню, — согласился очкарик. — Посмотрите на свои ладошки, там линия жизни есть. Так вот эту линию у Пети стёрли и Серёжину нарисовали. Теперь Петя — это Серёжа, а поскольку Серёжа умер, то Пети никогда не было. Это очень удобно, поскольку они близнецы и не надо особо с мордой лица возиться. Хотя, конечно, многие возразят, что, да, морда лица меняется, но у близнецов, как ни крути, хари между собой больше похожи, а поскольку они оба молодые, то ещё не успели отожраться и поседеть.
— Я всё ещё...
— Вон туда глядим, — указал он ей подбородком.
Аннушка повернула голову и едва не потеряла дар речи. По дорожке по направлению к фонтану шёл её Петя. Он был в синих джинсах и в белой футболке со смешариками на груди, а рядом с ним шла незнакомая молодая брюнетка в красном платье в белый горох. Она толкала перед собой летнюю коляску, в которой сидел маленький мальчик в синем комбинезоне. Сколько ему? Полтора, два года? Волосики светленькие, прямо как у Пети, улыбается, бубнит что-то, издали не разобрать. Через мгновение сердце забилось раненой птицей, Аннушка вскочила со скамейки, но её собеседник проворно ухватил женщину за руку и потянул назад, заставив сесть обратно на место.
— Вы что?!! — она бросила на него взгляд, полный огня и ненависти. — Я немедленно иду к нему!
— Он вас не узнает. Он Серёжа.
— Да как вы смеете!!!
— Смею. А как только вы начнёте к ним приставать, будет конфликт, и вас посадят в психушку, — совершенно спокойным голосом рассказал очкарик. — Сейчас они пройдут мимо нас, и мы поздороваемся с ними. Потом они пойдут дальше, и вы сами поймёте, что Серёжа никогда вас не знал и...
Тут он зевнул.
— ...и не имел счастья иметь вас. Я имею в виду как друга и любовницу. Сейчас вы и малыш — просто обрывки последних нитей.
Аннушка не понимала. Она не верила, но всё произошло именно так, как сообщил ей этот поганый завхоз-очкарик. Молодая семья прошла мимо, а когда Аннушка с ними поздоровалась, они поздоровались в ответ, и она отчётливо увидела, что её Петя нисколечко её не узнал. И это было так ужасно, так больно, что она едва не побежала следом, намереваясь упасть перед ним на колени, обхватить своими руками его ноги и больше никогда не отпускать. А там дальше будь что будет, пусть хоть убивают, ей всё равно.
— Он мой, — потрясённо прошептала она. — Мой. Я люблю его. Люблю. Больше жизни.
— Ваш брат...
— Муж!
— Жених. Бывший. Вы больны, Анна Аркадьевна. Пора бы вам в этом признаться самой себе, иначе ваша болезненная одержимость прошлым заставит вас попрощаться с собственным рассудком, — совершенно серьёзно посоветовал ей очкарик.
— Но что же мне делать? Прошу вас, помогите мне вернуть моего Петю! — всхлипывала потрясённая женщина.
— Это... почти невозможно. Я, как проводник воли детектива, помог найти Петю, замечу, живым и необычайно быстро, а дальше рекомендую вам забыть про него. Забыть и утешиться с другим мужчиной. Могу, кстати, вам половину денег вернуть. Как вам такое предложение?
— Вы сказали — почти. Что это значит? Договаривайте, прошу вас.
— Ну, — очкарик покосился на старушку, занятую вязанием. — Вариант с возвращением Пети возможен, но только вас за это обязательно посадят в тюрьму.
— И что это за вариант? Ну же, не томите! Я на всё согласна! Вам нужны ещё деньги, я найду!
— Нет, денег не надо. Вы заплатите сами, но не деньгами. Вам придётся убить малыша, — тихо произнёс он.
Аннушка вытаращилась на него, словно хозяйка на жирного паука, ползающего по кухонному столу среди чистой посуды.
— Вы с ума сошли?
— Напротив. Я с вами предельно честен. Вот этим деревянным ножом, так мне сказал детектив, а он никогда не ошибается, — он показал ей газетный свёрток.
— Нет, — дрожащим голосом отказалась Аннушка. — Вы что, я не буду. Это немыслимо.
— Ну и замечательно. Пойдёмте тогда обратно в офис. Я вам часть денег верну. Будем считать, что дело благополучно закрыто.
Аннушка прикрыла лицо ладонями. На мгновение ей показалось, что всё происходящее — страшный сон. Нужно только напрячься посильнее, и всё закончится, кошмар пройдёт, она проснётся, а любимый Петя будет спать рядом в их общей кровати.
— Идите, — простонала она. — Не нужно мне ваших денег. Оставьте меня в покое, я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Подите прочь!
— Ладно. Всего вам хорошего.
Очкарик поднялся со скамейки и, насвистывая, пошёл в сторону выхода. Аннушка ждала. Ждала, пока он уйдёт, а когда убрала ладони от лица, то снова увидела эту паскудную семейку. Петя и его новая жена, видимо, сделали круг по парку и теперь опять возвращались к фонтану. Аннушка повернула голову и посмотрела на то место, где ещё недавно сидел этот ублюдок Четырёхглазый. Свёрток. Он его оставил. Рука сама к нему потянулась. Женщина взяла свёрток и положила себе на колени. Ни о чём таком она и не помышляла, просто так ей было спокойнее. И тут вдруг она увидела, как Петя и та уродина в красном платье остановились и начали целоваться...
*****
Молодая парочка так и не увидела Аннушку, рванувшуюся в их сторону. Они были заняты друг другом. Зато её увидел мальчик, сидящий в коляске, он обрадовался и протянул к ней свои маленькие ручки. Ребёнок же, откуда ему было знать, что уготовила ему судьба. Четырёхглазый не ушёл далеко, он стоял неподалёку, спрятавшись за высокой осиной, и наблюдал. Влюблённая, обезумевшая от горя женщина не отдавала себе отчёта, её переклинило, и сейчас она была готова на всё. Вероятно, о том же подумала и старушка, вязавшая на соседней скамейке, ибо, когда Аннушка пробежала мимо неё, она быстрым, почти неуловимым для постороннего взгляда движением извлекла из корзинки маленькие ножницы. Лицо Четырёхглазого скривилось в недоброй усмешке. Аннушка начала исчезать прямо на бегу. Сначала она побледнела, через шаг стала прозрачной, а ещё через шаг от неё осталась лишь смутная тень. Через мгновение ничего не осталось, и только свёрток упал и покатился в сторону коляски.
Четырёхглазый поправил ворот рубашки, откашлялся и пошёл обратно к фонтану. По дороге он подобрал свёрток и, ухмыляясь, уселся рядом со старушкой.
— Прекрасный денёк, не правда ли?
— Кому как, — недовольным голосом ответила та, пряча ножницы обратно в корзинку. — Чего надо?
— Мистер детектив, чью волю я в данный момент представляю, считает вас виновной в преступлениях против судьбы, — сообщил очкарик. — Грохнули мою клиентку, изменили судьбу её мужа...
— Жениха!
— Ага, вот вы и признались. Явку с повинной будем писать или сразу по этапу?
— Это ты меня заставил, упырь проклятый, — процедила старушка, не отрывая взгляда от молодых. — Ты подсунул ей нож.
— У вас есть доказательства? Нате, разверните свёрточек.
Старушка настороженно приняла свёрток и проверила содержимое. Внутри лежала копчёная скумбрия без головы.
— Рыба! — торжествующе произнёс очкарик.
Старушка закрыла глаза и картинно схватилась за сердце.
— Провёл меня. Обманул как школьницу последнюю. Какой стыд на старости лет.
— Тихо-тихо, не переигрывай, — посоветовал ей очкарик и настороженно поглядел по сторонам. — Накосячила ты на смертный приговор, но мистер детектив своих не сдаёт раньше времени. Тем более что, как ни крути, а ты его слуга. Впрочем, сама знаешь, у тебя есть выбор.
— Конечно есть, — старушка открыла глаза и тяжело вздохнула. — Семьсот лет только этим и занимаюсь. Если бы не она, моя кровиночка...
Она кивнула в сторону брюнетки в красном платье в горошек.
— ...то давно бы уже сбежала прямиком на голгофу. Нет моим грехам прощения, но и твоим, хитрая жопа, тоже нет. Ты тоже виновен в её смерти.
— Я её отговаривал, — возразил Четырёхглазый. — Даже коврик на входе постелил. Память ей пытался стереть, но ты, зараза такая, крепко ей узелок завязала. А у меня принципы, я с некоторого времени стал честным, вот и пришлось сюда вести.
— От судьбы не уйдёшь, — пробормотала старушка.
— Ой, кто бы говорил, — всплеснул руками очкарик. — Мне вообще всё это неинтересно. Вот если бы ты её сразу стёрла, то мы бы сейчас тут не сидели и не общались. А сейчас, извини. Вот тебе, бабушка, задание. Это моя компенсация от мистера детектива. Должен же я от вас всех свою пользу получить.
Он протянул ей папку.
Старушка наморщила лоб и, пошарив в корзинке, достала оттуда очки в металлической оправе.
— Дмитрий Потёмкин, личное дело, ага. Биография и список. А это чего, геморрой? — она вытащила из папки листочек и показала Четырёхглазому.
— Ага. Начнёшь с него, но чтобы во всю жопу! Потом защемление нерва в позвоночнике, потом камни в почках, потом совместишь с диареей, короче, там длинный список, я целый час составлял. Потом ещё надо, чтобы его гражданская жена бросила вместе с деньгами, а прокуратура и приставы наоборот возбудились на него со всей страстью, ну и налоговая, само собой, — мстительно сообщил тот.
— Ладно, но странно, конечно, — старушка закрыла папку и отложила в сторону. — Как-то для тебя это мелко. Обычно ты этим кидалам сразу кишки через пищевод...
— То было раньше. А сейчас я просто завхоз в детской клинике, — пробормотал очкарик.
— Серьёзно? — совершенно искренне изумилась старушка. — Рассказать кому, не поверят.
— Ну и пусть не верят. Я занимаюсь безнадёжными детишками. Мы ещё пока только строимся, но перспективы видятся замечательные. Государство думает, что мы частные, налоговая думает, что мы бюджетники, а мы работаем себе тихонечко и никому не мешаем. Ну, а что поделать, когда государство начинает собирать на лекарства смсками и недоплачивает врачам за их тяжкий труд, то волей-неволей должны появляться такие чудовища, как я, и решать чужие проблемы. Мне-то чего? Нет ещё в мире такого вора и казнокрада, которого бы я не смог ограбить. Так и живём.
— А как же мистер детектив?
Очкарик хмыкнул.
— Он своё получил. Видела бы ты свою рожу.
Старушка задумалась. Потом снова потянулась к корзинке и достала оттуда моток синей пряжи.
— Знаешь, не считай меня совсем уже тварью последней, — попросила она. — Лучше посмотри на это. Вглядись.
Очкарик покосился на пряжу.
— Чего глядеть?
— Буркалами своими гляди внимательно.
Тот присмотрелся и присвистнул.
— Да. Про них я как-то и не подумал. Только они не пойдут в клинику работать, с ихними людоедскими запросами.
— А это уже не твоя забота, — сварливым голосом ответила старушка. — Я сама всё сделаю. Рекрутирую в лучшем виде, не сомневайся, ну и прораба твоего согну в дугу, как ты и просил. Считай, это мой вклад в хорошее дело.
Потом они сидели молча и наблюдали, как молодая семья уходит от них в сторону выхода. Четырёхглазый как-то и сам не заметил, как в его руках появилась сигарета. Старушка увидела, как он хлопает себя по карманам, и тут же извлекла из корзины зажигалку.
— Боже мой, — зажав сигарету между указательным и средним пальцем, жаловался Четырёхглазый. — Как мы живём? Гробим одних людей, чтобы спасти других. В чём смысл вообще? Разве в этом смысл? Это всё неправильно. Мы должны спасать, учить, лечить, жить и радоваться, но почему-то, чтобы одни были счастливы — другие должны умереть.
— Ты всё усложняешь, — невозмутимо щёлкая спицами, отвечала старушка. — Это всё философия бытия. Надо просто жить. Жить и радоваться простым вещам. Вот когда ты в последний раз радовался?
— Когда пил, — припомнил Четырёхглазый. — Когда пил, я всегда радовался, но с тех пор, как я стал завхозом, я завязал. С тех пор ни грамма.
— И память твоя всё хуже и хуже, — улыбнулась старушка. — Вижу я, милок, твоя машина заблокировала другую, а вокруг твоей машины женщина молодая бегает, вся накрашенная, расфуфыренная, аж страсть. Вижу, злится она, скоро будет тебе по телефону звонить.
— А ну да. Это ко мне, — согласился очкарик. — Всего доброго.
— И тебе, милок. И тебе.
