Утро было туманным. Не в смысле атмосферного явления за окном — окна были плотно зашторены, и в комнате царила густая, ватная полутьма. Туман клубился в сознании Романа, который с трудом пытался склеить в единую последовательность обрывки вчерашнего вечера.
Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к тупой, ритмичной пульсации в висках. Во рту стоял горький привкус самогонки и железа, будто он всю ночь жевал медную проволоку. Язык был сухим и шершавым, как наждачная бумага.
Часов на руке не было. Смартфон исчез из зоны досягаемости. Пришлось собирать память по кусочкам.
Вот они приехали в дом к Ючи. Хозяин, немногословный и замкнутый в Красноярске, на своей земле заметно преобразился. В каждом движении, в спокойном взгляде читалось: он дома, он в своей стихии. Гостей встречала вся его большая семья: мать, теща, жена, старшая дочь с зятем, сын-подросток и пятилетняя малышка. Дом, как и полагается, был рассчитан на всех — восемь спален, как позже пояснил болтливый Володя.
Зять, представившийся Максимом (как звучало его нганасанское имя, Роман не запомнил), провел короткую экскурсию по ухоженному поместью: гараж, баня, основной сруб, спуск к реке. Все было образцом рациональности и достатка. Снег, не думавший тут таять, был аккуратно сгребен в высокие белые брустверы вдоль дорожек.
Женщины в доме представляли собой три разных мира. Мать Ючи — миловидная, с типичной северной внешностью, но в современной одежде. Его теща — в расшитом национальном костюме, казавшаяся ее ровесницей. И жена — ухоженная, стильная, говорящая без малейшего акцента, будто перенесенная сюда прямиком с улиц Красноярска. Как выяснилось из разговоров с Владимиром, так оно и было: основной бизнес и жизнь семьи были привязаны к краевому центру. Здесь же, в Хатанге, хозяйничали дочь с мужем, а сам Ючи делил время пополам. Сын учился в Красноярске, младшая дочь кочевала с родителями. Сейчас все собрались вместе — и на майские, и на местный нганасанский праздник.
Роману досталась небольшая комната на втором этаже. Сбросив вещи и переодевшись, гости спустились в столовую. Комната была украшена трофеями хозяина: со стен смотрели голова лося и оленей, на полу лежала пышная шкура белого медведя.
Ужин был настоящим путешествием на Север. Сначала строганина из оленя и рыбы, потом наваристая шульма, затем медвежатина с терпким брусничным пюре. Соленья, ягодные деликатесы. А сопровождал все это крепкий, обжигающий самогон на морошке.
Потом была баня. Огненный жар, хлестание вениками, и наконец — головокружительный, смывающий все мысли прыжок в ледяную черную прорубь. Контраст был настолько экстремальным, что тело перестало понимать, где жар, где холод, а сознание начало мягко отключаться. Аркадий Петрович появился, когда они уже возвращались, и удалился ужинать в компании женщин.
Дальше воспоминания Романа теряли четкость, превращаясь в калейдоскоп ярких, но бессвязных картинок: шеф, смешно натягивающий ненецкую малицу; Володя, жарящий на каминной вилке оленьи уши; сын Ючи, отбивающий в экстазе дробь на бубне… Все смешалось в густом, хмельном тумане.
Он даже не заметил, как туман воспоминаний окончательно поглотил его, сменился туманом похмельного беспокойного сна.
В этот раз он был волком.
Его тело было длинным, сильным, натянутым, как тетива. Каждая мышца жила собственной, точной волей. Лапы глубоко проваливались в рыхлый снег, но это не замедляло бег — наоборот, пружинистая толща холодной пыли только подстёгивала, отталкивала, выбрасывала вперёд.
Воздух резал ноздри ледяными иглами. Он пах металлом, смолой, морозом и горячим, острым запахом погони.
Справа и слева неслись сородичи. Он чувствовал их боками, слышал их тяжёлое, рваное дыхание, ощущал вибрацию их бега через землю. Их шерсть пахла дымом костров, кровью старых добыч и дикой, звериной уверенностью.
Во рту было горячо и мокро. Слюна текла по клыкам, замерзая на морозе, оставляя на губах солёную корку. Язык ощущал вкус снега, попадавшего в пасть вместе с воздухом.
Они гнали.
Впереди металась фигура.
Большая, неуклюжая, двуногая. Она увязала в снегу, спотыкалась, падала, снова вставала. От неё тянулся густой, сладковатый запах страха — тёплый, как пар над свежим мясом.
Запах бил прямо в мозг.
Это было не просто мясо. Это было правильное мясо. То, ради чего существуют лапы, клыки и бег.
В груди волка бился тяжёлый, торжествующий ритм. В нём не было сомнений. Не было жалости. Был только расчёт, траектория прыжка, напряжение задних лап.
Жертва снова споткнулась.
Тело, потеряв равновесие, рухнуло в снег, разметав вокруг себя белую пыль. Оно попыталось ползти, царапая наст когтями-пальцами.
И тогда волк прыгнул.
Толчок был идеальным. Мощным. Безупречным.
Но жертва в последний миг неловко перекатилась.
Он пролетел над ней.
И в этом мгновении, в растянутой, ледяной паузе полёта, их взгляды встретились.
Лицо жертвы было запрокинуто вверх.
Глаза — широко распахнуты с застывшим осознанием неизбжности. Рот — открыт в немом, разорванном крике. Лицо было искажено таким ужасом, какого не бывает у зверей.
И он узнал его.
Собственный крик, человеческий, хриплый, сорванный, вырвался из его горла.
Роман вскочил на кровати.
Сердце билось так, будто пыталось проломить рёбра. Грудь ходила ходуном, в горле стоял привкус крови и льда. Простыня была мокрой от пота, а ладони дрожали, словно он только что вытащил их из ледяной воды.
На выходе из здания аэропорта группу ждал уазик-«буханка».
— Сейчас поедем ко мне, перекусим, там и скинете вещи, — неожиданно разговорился обычно немногословный Ючи. — На карьер будем добираться сначала на «Трэколе», потом на снегоходах. Можем на обратном пути поохотиться, если увлекаетесь. Но это завтра. Сегодня уже темнеет.
— Дядь Ючи, а баньку истопишь? — оживился Владимир.
Аркадий Петрович с нотариусом вышли у двухэтажного деревянного здания, судя по вывескам, административного значения.
— Я присоединюсь к вам чуть позже, пока нужно уладить некоторые вопросы, — сообщил Аркадий Петрович, уже задвигая тяжелую дверь микроавтобуса.
Роман поглубже втянул голову в пушистый и теплый воротник своего бушлата. Хатанга встретила их низким, набрякшим небом, которое будто давило сверху, заставляя пригибаться. Казалось, стоит ему опуститься еще на метр — и его можно будет задеть рукой с крыши любого двухэтажного барака. Здесь, на семьдесят второй параллели, пространство обретало иное измерение. Время, казалось, вязло в морозном воздухе, становясь густым и медленным.
Посёлок, распластанный по высокому берегу реки, выглядел не просто временной стоянкой человечества. Скорее, как место, куда люди попали случайно и где им не следовало задерживаться. Казалось, стоит отвернуться — и Хатанга исчезнет, растворится в белой пустоте, будто её никогда и не было.
В порту ржавые остовы старых барж вмерзли в лёд, словно скелеты доисторических чудовищ, готовые шевельнуться под толщей снега. Иногда ветер, пришедший прямиком с моря Лаптевых, проходил между ними, и казалось — это не порыв воздуха, а чей‑то тяжёлый, холодный вздох. Он пах не солью, а стерильной, обжигающей пустотой, от которой внутри поднимался холод, не имеющий отношения к температуре.
В Хатанге не было полутонов. Либо слепящая белизна снега, от которой резало глаза и мир казался выцветшим, лишенным смысла. Либо густая, как деготь, полярная ночь, прошитая зелёными швами северного сияния. Порой эти швы вспыхивали так ярко, что казалось — небо трескается, и сквозь разломы проступит что‑то чужое, древнее, наблюдающее за людьми с равнодушным интересом.
И каждый, кто приезжал сюда впервые, рано или поздно ловил себя на мысли: Хатанга смотрит на тебя. И ждёт.
Шаман сидел у костра, медленно помешивая густое варево в котле, где варились куски оленьего мяса, корни и травы, собранные в короткое лето. Каждый звук в тундре был вырезан из тишины с остротой лезвия: воздух не просто звенел под воздействием усиливающегося мороза — он гудел низкой, почти неслышной нотой, как натянутая струна между землей и небом, где вечная мерзлота сковывала почву в многометровый панцирь льда, не давая жизни уйти глубже корней.
Пламя, приземистое и яростное, жадно лизало почерневшее дно, выплевывая искры, которые гасли в воздухе, не долетев до снега, — их свет был таким же мимолетным, как вспышки северного сияния в разгар полярной ночи.
Эта ночь была не черной бездной, а бесконечными сумерками крайнего севера, где солнце, стесняясь своего скудного тепла, не решалось опускаться за горизонт, и даже ночью все равно заливало небо холодным, пепельным светом, словно призрак, отказывающийся уходить.
Над всем этим висела луна — призрачно-бледная, как бледная, нездоровая рана на небосводе, сквозь которую просачивался другой мир, мир духов и забытых предков. Ее свет не освещал, а подчеркивал мертвенную бледность снегов, отбрасывая слабые, размытые тени, в которых таилась пустота тундры — бескрайней, безжалостной равнины, где горизонт сливался с небом в единую белую линию, прерываемую лишь редкими холмами торосов, нагроможденных ветрами арктических штормов. Тундра здесь, на краю света, была не просто землей — она была живым существом, дышащим холодом, где каждый вдох ветра нес пыль снега, смешанную с солью далеких морей, и шепот древних легенд о великанах, спящих под льдом.
Мороз крепчал, сжимая тундру в ледяных тисках,
В этой суровой колыбели крайнего севера, где лето длится всего несколько недель, а зима правит безраздельно, жизнь цеплялась за каждый клочок: олени, освобожденные от упряжи, чутко вздрагивали ушами, раскапывая копытами снег в поисках ягеля — скудного мха, что питал их в этой бесплодной пустыне. Время от времени они замирали, повернув морды на север, словно улавливая зов далеких стад или предвестников бури, что могли обрушить на стойбище вихри снега, способные стереть следы человека за часы.
Собаки, свернувшись неподалеку в пушистые клубки, рвали мерзлую рыбу на жесткие куски, и низкое рычание в их глотках эхом отзывалось на смутное беспокойство — они чуяли то, что люди не улавливали. Снег скрипел под ногами не хрустальным звоном, а глухим стоном, будто ледяная броня земли была тоньше, чем казалось, и под ней бурлили подземные реки, несущие тепло из недр, но никогда не прорывающиеся на поверхность.
Но спокойствия не было в самом шамане. Он отложил ложку и уставился на призрачный лунный лик, пытаясь прочесть знаки в этом холодном сиянии. Тревога зрела не в мыслях, а в самой плоти — струилась по старым шрамам от звериных когтей и морозных ожогов, сжимала сухожилия натруженных рук, заставляла сердце биться чуть чаще, без видимой причины. Она была неслышной и невидимой, как давление перед бурей, которое чувствуют лишь старые кости, пропитанные солью арктических ветров. Может, дело в небе? В тех странных, несвоевременных всполохах на севере — не ярких лентах сияния, что танцуют в честь духов, а болезненных, зеленоватых судорогах, похожих на отражение далекого, подледного пожара, где магнитные бури крайнего севера искажали ауру земли. Не к добру — такие знаки предвещали беды: обвалы ледников, потерю стад или вторжение чужаков с юга, несущих грязь и болезни.
А может, в этом неосязаемом чувстве, будто за спиной, из самой сердцевины тундры — этой бескрайней паутины замерзших озер и болот, где летом комары роились тучами, а зимой все замирало в ледяном сне, — кто-то наблюдает. Не духи предков, с которыми у шамана был ясный диалог через ритмы бубна и жертвы; не хитрые песцы, воровато шныряющие по окраинам стойбища в поисках объедков.
Что-то иное, холодное, оценивающее, бездушное. Взгляд самой пустоты, которая обрела любопытство и теперь скользит по затылку, когда он поворачивается к костру; таится в каждом порыве ветра, что внезапно меняет направление, неся с собой запах соли от Ледовитого океана или пыль вечной мерзлоты; эхом отзывается в ненормальной тишине, где даже полярные совы не кричат в сумерках.
Шаман откинул голову, подставив лицо призрачному свету луны и вечному солнцу-призраку, и вздохнул — дыхание повисло густым облаком, медленно оседая на меховую накидку из оленьих шкур. Он натянул ее поплотнее, но внутренний холод предчувствия не прошел.
Тундра, этот крайний север, где люди веками сражались с природой за выживание, говорила с ним на языке холода, звезд и крови: равновесие нарушено. Что-то вошло в этот мир — сквозь трещины во льду, через искаженные сияния, из-за горизонта, где кончаются карты и начинаются легенды о конце света. Что-то проснулось в глубинах, где спят древние силы, и оно уже здесь, дышит ему в спину, наблюдает бледными, безразличными очами с того края мира, где земля встречается с вечным льдом.
Данный роман написан без малого 20 лет назад... Не забывайте об этом в случае позыва к излишне бурным реакциям...))
"Новые празднiкi, или В поисках Внутреннего Грааля"
Из аннотации: В поисках самоидентификации молодой писатель и композитор мечется между желанием встать по главе Революции Духа и жаждой ритуального самоубийства; между женой и любовницей; между фантазией и реальностью; между Добром и Злом. В итоге после своих захватывающих, как внешних, так и внутренних, путешествий герой обретает себя самого, вернувшись к истокам. Помимо прочего книга изобилует обширными погружениями в столичную культурную жизнь «золотых нулевых», как говорится, из первых рук…
I (фрагмент первый)
— Ты хочешь быть Действующим или Понимающим? — спросил меня Никритин и счёл своевременным хитро улыбнуться. — Я? Действующим! — ответил я тем тоном, каким иногда дополняют, — Конечно! А как же иначе? Да за кого ты меня принимаешь?.. Но я не дополнил этого так. Я дополнил вполне себе вежливым вопросом «А ты?» И тут произошло неожиданное: — Я? Понимающим конечно! — сказал Никритин тем же тоном, каким я только что ответил ему противоположное, и вновь улыбнулся столь же хитро, сколь обаятельно. Он младше меня на восемь лет. Когда он так улыбается, я мысленно с особым пылом начинаю себя убеждать, что это неважно. Мы выпили ещё водки. По чуть-чуть. И выкурили ещё по сигарете. Мы стояли с ним возле клуба «Дом», в котором через несколько минут мне предстояло играть, а ему читать свои стихи на странном мероприятии, а именно на втором фестивале «Правда-матка-2003», организованном, в сущности, мной.
Дело было так. Когда в октябре 2000-го года мы с ансамблем «e69» вернулись с гастролей в Австрии, меня в очередной раз в жизни обуял пафос культурного революционера. Со мной так уже было в 95-м, когда я тоже организовывал всякие мероприятия, выпускал малотиражную прессу и полагал себя лидером немного-немало молодёжного движения. Потом у меня началась Великая Депрессия по Имярекову Душу, и я всё похерил, что потом, понятное дело, с очень большим трудом восстанавливал, когда оная депрессия прекратилась. Поздней осенью 2000-го всё возобновилось с окрепшей силой. Пафос был предельно простым. Обычный такой себе русский пафос. Мол, типа, какого хрена! У них, западных мудаков, даже рядовые бюргеры в искусство въезжают, и даже в авангардное, то есть даже в «e69», а здесь у нас, в Центре Мира; в стране, где гений на гении и гением же погоняет — нихуя! Сплошной голяк! Даже «Новые Праздники» мои, попса попсой, хит на хите, особо не востребованы, потому что, бл*дь, даже на прилавки проклятая бездуховная и необразованная шваль и мразь не даёт сие положить. Что уж тут говорить о более тонких видах искусства, ради постепенной раскрутки коих «Новые Праздники» в своё время и были задуманы в качестве ракеты-носителя. Это потом уже выяснилось, что такой ракете самой носитель нужен. (Это так потому, впрочем, произошло, что по молодости лет я как-то не был в курсе подлинных масштабов человеческой безнравственности.) Ну да ладно… Короче, из Австрии я вернулся весь в пафосе партизанской войны. А как по-другому-то? Если чернь бездарная взбунтовалась, что ж остаётся истинным Великанам Духа — только партизанская война им и остаётся. Ну да ничего, подумалось мне, партизаны — тоже военные, и посмотрим ещё, кто из нас больший профессионал! А надо сказать, что если я уж точно уверен в правоте своего дела, то, конечно, нет таких горных цепей, что я не мог бы взорвать, и нет преград, что я не мог бы преодолеть. В такие моменты сам чёрт мне не брат, и нет такой силы, какой не мог б я эффективно противостоять и в итоге одерживать очевидные победы над ней. Это именно таких, как в некоторых случаях, я, называют Великанами Духа, они же — Локомотивы Истории)). Одна беда — будучи потомственным интеллигентом и, как следствие, человеком с интеллектуальным уровнем существенно выше среднего, я часто подвергаю всё и вся весьма остроумным и хитровы*банным сомнениям, ибо, уж не знаю, к счастью ли или же к сожалению, — для кого-то так, для кого-то сяк, — но слишком уж много разных граней/сторон у любого предмета вижу — в особенности, у предметов тех или иных дискуссий)). И я, короче, настропалил заниматься со мною всем этим писателя и издателя Серёжу Соколовского, поэта и критика Данилу Давыдова, поэта, художника и дизайнера Вадима Калинина, а также супругу нынешнего аранжировщика группы «Би-2», который, понятное дело, «и сам гений, шо п*здец!», Олега Чехова, Наташу Чегодаеву в качестве вэб-дизайнера (впоследствии по этой специальности она стала работать на «Русском радио» в качестве же «самой главной»))). И мы засели за этот проект под придуманным мною названием «Летающий остров „Лапута“», мыслимом как такой вот свободный и автономный «летающий остров», на котором «живут и работают» сплошь реально гениальные люди))… Просто надо понимать, ребята, такую вещь: у всего этого дерьмеца, коим потчуют нас с телевизионных экранов есть как бы, мягко говоря, второе дно, оно же — истинная подоплёка и истинная первопричина. Нет дизайнеров, кои, на самом деле, в свободное от «работы», бл*дь, время не были бы по-настоящему талантливыми художниками; нет среди попсовых аранжировщиков композиторов ниже уровня какой-нибудь, там, Земфиры или Васильева из «Сплинов» (честно признаться — любой из них может много, мягко говоря, больше))) и нет среди сессионных гитаристов, прибившихся, говну подобно, ко всяким «серьёзным» попсовым студиям никого, кто играл бы уж прямо хуже какого-нибудь Гарри Мура или Ингви Мальмстина, не говоря уж о людях уровня Эрика Клэптона)). И всё это очень грустно, ибо на Всё Воля Божья, и поэтому это уже вроде бы и не грустно, а как бы Высшее Хорошо. А кто этого не понимает или, ещё того хуже, не приемлет, должен быть без лишних соплей символически аннигилирован в случае неиспользования им Трёх Шансов на Исправление. И баста!
Короче, «Лапута» должна была, по моему замыслу, существовать в двух, совершенно очевидных на первый же взгляд, ипостасях: «реальной» и… виртуальной. В виртуальном плане это должен был быть тупо сайт, в реальном же — кое-какие издательские проекты и, конечно, серия «культмассовых» мероприятий следующего характера. Ну-у, какого характера, быть может спросите вы? Ну, например, такого! То есть, более-менее зрелищно это должно было быть. А зрелищным может быть только то, что более-менее тупо, ибо один и тот же человек, когда он один что-то слушает себе в плэйере или читает в туалете или в метро и когда он тусит на каком-либо мероприятии — ни в коей мере сам себе нетождественнен. А максимально зрелищная тупость обязательно должна ещё иметь некий подсекс и обязательно… с музычкой. Поскольку же речь шла (для меня лично как организатора она так шла, разумеется) о продвижении именно элитарного искусства и именно в массы, то подсекс и музычка были вполне себе нестандартными…
Первым «реальным» мероприятием в рамках деятельности «Летающего острова „Лапута“» был некий литературно-музыкальный перформанс под незамысловатым названием «69», то есть, короче, некий одновременный и глубоко обоюдный оральный секс, то бишь пресловутое слияние обеих грёбаных половин: члена и рта, языка и клитора и, само собой, Мужчины и Женщины… Вообще, мне просто хотелось противопоставить что-то этому непереносимому, несоответствующему нашему времени новой зодиакальной эпохи, фантастическому занудству так называемых, бл*дь, литературных, бл*дь, вечеров. Ведь хорошая литература никуда не делась сама по себе. Не перевелись, бл*дь, ещё на Руси ни настоящие поэты, ни прозаики (хоть их, конечно, и много меньше, чем думают в некоторых локальных помойках))) — не исчерпывается всё, короче, к великому счастью Истинных Человеков (коих, понятно дело, раз-два и обчёлся))) всякой макулатурной х*йнёй, типа каких-нибудь Улицкой, Марининой, Платовой, Робски или, ещё того хуже, какого-нибудь Лукьяненко с его «ночными позорами» — но… сами по себе литературные вечера — это, конечно, что-то с чем-то; полный, кромешный пипец, и если вы никогда не посещали подобных мероприятий, то ничего не потеряли и даже и не думайте посещать их впредь — скука смертная и убожество во всех смыслах… И вот это-то и хотелось мне зимою 2000-01-го года попытаться преодолеть. И… в какой-то степени… пожалуй, что это у меня получилось. Сделал я пару-тройку подобных мероприятий, и, смотрю, все так делать стали! В особенности, забавно, конечно, смотреть на тех, кого я помню в качестве «скептически» настроенных зрителей этих своих мероприятий. Ну да и славно, собственно! За это, собственно, и боролся. Я не сказал бы, конечно, что сам жанр литературно-музыкального перформанса привёз в Россию я, но, вместе с тем, то, что я был в первой тройке (а то, извините, и первым в ней))) — конечно, неоспоримый факт, ибо первые подобные мероприятия действительно инициировал я, и проходили они на ведущих литературных площадках Москвы, в местах, где не заметить этого было попросту невозможно — да оно и было замечено)) — х*ли, мне только радоваться остаётся, как водится)). В ходе первого перформанса под названием, как я уже говорил, «69» должно было происходить следующее. Планировалось оно, где, собственно, потом и состоялось, в «Чеховке», то есть в зале Библиотеки имени Чехова в самом центре Москвы, что функционировал и функционирует как один из пятёрки более-менее пристойных литературных клубов Москвы. Поэтому «поэзия» там должна была звучать плюс-минус «высокая» (то есть, конечно, не графоманская рифмованная х*ета под «серебряный век»), но что-то вполне себе «умное». Музыкой же там должна была стать импровизация музыкантов «e69», включая вашего покорного слугу, + Олеся Ростовская, терменвоксистка, пианистка, органистка и девочка-композитор из консерватории. При этом в качестве нот, музыкантами использовались зачитывающиеся в данный момент поэтические тексты, чтобы видеть как бы на строчку раньше, что, в свою очередь, позволяло создать у зрителей-слушателей полную иллюзию чего-то хорошо подготовленного и продуманного до мелочей, чем оно, в сущности, и было — по крайней мере, с моей точки зрения)). (А хули, мы на импровизации собаку съели, и в Европе нас тоже было, прямо скажем, слушать непротивно.) Изначально планировалось два отделения. Я же говорю, всё должно было быть с подсексом и «тупо». В первом отделении читали «мальчики»: Калинин, Никритин, Соколовский, Давыдов и ещё кто-то, а подзвучивали их как раз «девочки»: Яна Аксёнова и Олеся Ростовская. И это было здорово! Во всяком случае, тихая скромница «Чеховка» такого не видела никогда. Судите сами: экспрессивные, пропитанные мужской охотничьей сексуальностью тексты под нежный, но плотный, да ещё и вполне музыкальный, но именно РЁВ терменвоксов в исполнении поистине прекрасных молодых женщин!.. Во втором же отделении всё было естественно наоборот. Читали девушки: Шостаковская, Яна Токарева (должна была ещё читать Лена Костылева, чего мне искренне хотелось, но она в последний момент не смогла вырваться из своей Праги), Женя Воробьёва, Света Богданова, с коей мы некогда вместе учились в Литинституте, да Линор Горалик, тогда ещё не ставшая «знаменитой», сосватанная мне, как организатору, Соколовским буквально за день до мероприятия. Аккомпанировали девкам, соответственно, Костя Аджер, у которого только-только родилась первая дочь, да я, у которого на тот момент ещё никто не родился (в большинстве организуемых мной от лица «Лапуты» (это, вообще, если помните, был такой независимый летающий остров у товарища Свифта) я принципиально не читал ни стихов, ни прозы, руководствуясь простым соображением, что в качестве музыканта я буду полезней мною же и созданной Партии, ибо стихи, и даже да, хорошие, но всё же много кто пишет, а вот хороших музыкантов в рядах гуманитарной интеллигенции всегда было немного, ибо в музыкальном плане, к большому моему сожалению, современная гуманитарная интеллигенция часто путает божий дар с яичницей, а истинный профессионализм с профессиональной профанацией, что, конечно, постепенно приводит к упадку вкуса, не говоря уже об умениях. А х*ль, с другой стороны, стараться, если и так едят?))). И вот это вот всё, в целом, и раздражало меня. И да, получилось всё не с первого раза, естественно. А конкретно… сие было так…
Сначала мы с Леной Пахомовой, леди «Чеховка», через Соколовского, договорились где-то на май 2001-го, и было это, ясен палец, не просто — всё-то организовать: чтобы все в этот день могли, чтобы был «аппарат», чтобы то, чтобы сё (при том, что брал я всё необходимое, включая «аппарат», буквально из воздуха, ибо своего у меня в то время и был-то только что синтезатор «Korg», да и тот был мой лишь условно, а со всем остальным (с комбиками, с пультОм, с микрофонами) договаривался я отдельно), и за каждой необходимой «мне» вещью стоял отдельный человек, с каждым из которых мне необходимо было, для успеха-то дела, установить свою, подходящую к каждому отдельному случаю, систему некоммерческих отношений, то бишь как можно быстрее отсечь его, отдельного человека, (каждый раз разную) систему координат, чтобы говорить с ним именно в его, а не в какой другой, чтобы просто не получить отказа, ибо никаких денег за помощь в том или ином роде предложить никому я не мог (а мог бы — непременно бы предложил — сами поймите, себе дороже — мозговую жопу так рвать-то))). И всё это, повторяю, лишь для того, чтобы хотя бы конкретно на своём месте сделать хотя бы что-то, чтоб хоть когда-нибудь в целом прекратилось это унылое, беспросветное, безысходное убожество под названием «немытая Россия»… И я позвал туда кучу народу: литераторов, музыкантов, критиков, журналистов. Сам Дмитрий Ухов, великий музыкальный журналист, организатор серии фестивалей «Альтернатива» (лучшего музыкального фестиваля 90-х, где современный джаз, электронный авангард и современные формы академической музыки действительно сосуществовали вместе, вместе же и составляя сложный и неповторимый узор на ковре современного именно серьёзного искусства, а вовсе не той х*йни, которая назойливо лезет к нам, бл*дь, аки приговская мохроть, с экранов телевизора, из всяких грёбаных отечественных MTV) подписал по моей просьбе на это мероприятие какую-то восходящую звезду современного джаза (фамилию я, увы, запамятовал — очень соррично каюся/извиняюся) и ещё должен был привести с собой какую-то целую тусу своих американских коллег, музыкальных журналистов. И самое страшное, что все они действительно пришли. Пришли вообще все, кто обещали!.. Пришёл и DJ Андрей Панин, на лэйбле коего «Alley PM» впоследствии и вышли первые два альбома «Новых Праздников» (тогда, правда, никакого своего лэйбла у него ещё не было и даже не намечалось, а просто он тихо крутил себе свои «пластинки» на «танцах», и ему просто нравились «Новые Праздники», и просто мы были приятелями). Но… все мы «поцеловали» запертую дверь зала Библиотеки им. Чехова… Просто за полчаса (ну хорошо, буду честен — не за полчаса, конечно, а… минут за 45))) до начала мероприятия мне позвонила Лена Пахомова и сообщила, что, мол, очень, бл*дь, извиняется, что, бл*дь, возникли, де, проблемы с администрацией и, короче, ничего сегодня не выйдет и, мол, если это меня устроит, мы можем осуществить задуманное в начале следующего сезона, то есть уже где-нибудь в октябре…)) Я пришёл к «Чеховке» лишь потому, что времени всех обзвонить и сказать, что всё отменилось, у меня уже не было. Поэтому я просто тупо более часа встречал всех у запертой двери и глупо, бл*дь, извинялся… Стоит ли говорить, что после этой истории я впал в довольно суровую депрессию?)) Ведь я всего лишь, реально бескорыстно, просто хотел, чтобы всем стало жить веселее и интереснее, а вовсе не ради личного прославления, как могут подумать безнадёжно тупые — в конце концов, я и без этих мудацких «утренников» много чего уже и тогда из себя представлял. А тут, бл*дь, по просветлённому иблу ссаной тряпкой!
На Пахомову я, помнится, особо не обиделся (что вообще с бабы-то возьмёшь, да ещё и с довольно красивой), но расстроился, разумеется, крепко… К моей чести сказать, спустя полгода я, конечно дожал это дело, то есть опять со всеми созвонился/договорился, всех на всё подвиг и, как вы уже знаете, мероприятие оное благополучно в конце концов состоялось и именно там же, где и было изначально задумано, то есть в «Чеховке» у Пахомовой — а хрен ли?! Уж если я чего-то решил (а решиться мне на что-либо бывает очень нелегко, потому что я, бл*дь, интеллигент, увы и ах, азохен вей, и слишком много у всего разных, взаимоисключающих порой, сторон вижу — ввиду того, что у меня интеллект выше среднего развит), то, как правило, этого добиваюсь. Поздно или рано — чаще, конечно, к сожалению, поздно — но добиваюсь. Я ж, видите ли, хохол наполовину)), то есть истинно русский, а не какой-нибудь там угрофинский татарин (смайлик, осклабившись, снимает ермолку, дабы почесать себе маковку), а на четверть я — иудей. А, как говорится, где хохол прошёл, там еврею делать нечего, хотя в моём случае он всё-таки что-то делает… гм… там — вероятно руку на пульсе держит (смайлик расстёгивает ширинку…))).
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
P. S. Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книжки-малышки доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...
P. P. S. - А Вас вообще интересует чужое мнение о Вашем творчестве? - Хорошее - да, плохое - нет...))
P. P. P. S. Когда заглянув ради интереса в профайл какого-нибудь мудака, поместившего здесь какой-то негативный ответ-коммент, я вижу, что количество поставленных им минусов изрядно превышает количество поставленных им плюсов, мне сразу становится ясно, что передо мной просто туповатый тролль, заведомо озлобленный и несостоявшийся в так называемой реальной жизни… Сразу отлегает от сердца, типа, а-а, ну ладно, обычный мудак , каких тьмы и тьмы, тупая серая быдломасса, не было пичальки и всё такое…)) Всем хорошего дня .!. ))
Аннотация: Отец шестнадцатилетней Камбили, героини бестселлера нигерийской писательницы Чимаманды Адичи - богатый филантроп, борец с коррупцией и фанатичный католик. Однако его любовь к Богу для жены и детей оборачивается лишь домашней тиранией, страхом и насилием. И только оказавшись в гостеприимном доме тетушки, Камбили понимает, что бывает другая любовь, другая жизнь... Уникальный лиловый куст гибискуса станет символом духовного освобождения.
Аннотация: Начинающий арт-дилер Вики отправляется в Шотландию с особым поручением — приобрести одно из первых изданий «Алисы в Стране чудес». От этой сделки зависит ее карьера, вот только книга не продается: она принадлежит восьмилетнему Финли и дорога мальчику как память о матери. План Вики оказывается под угрозой, а книжный городок Суинтон с его чудаковатыми жителями и уютными букинистическими лавками затягивает все сильнее...
"Брайони посетила смутная догадка: волшебная сказка с замками и принцессами для нее закончилась, пришло время реальности. А в этой реальности между людьми, обычными, знакомыми ей людьми, происходит много странного: одни имеют необъяснимую власть над другими, и очень легко воспринять увиденное в неверном, совершенно превратном свете.".
Это тихая, светлая история о жизни, которая возвращает веру в простые вещи — добро, любовь и сострадание. Книгу хочется растягивать, словно уютный вечер у камина, где каждое слово отзывается в сердце.
О чём книга
Жители небольшого горного села Маран в Армении не понаслышке знают, что такое горе. Много лет назад они счастливо жили в шумном большом селе, где повсюду слышался детский смех. Но годы голода, войны и стихийных бедствий не прошли бесследно.
Маран постепенно умирает. Остаются в нём лишь старики – доживать свой нелёгкий век да вспоминать о былом: например, об удивительном прорицателе Акопе, который когда-то уберёг село от гибели и жестко поплатился за это.
Но может, есть ещё надежда на чудо? Может, вмешаются некие высшие силы? Ведь не зря в Маране появляется белоснежный павлин для охраны мальчика Тиграна, рождённого и выжившего во времена голода, а затем уцелевшего на войне… А вскоре у Тиграна и Настасьи рождается Киракос – последний маранец…
«Самое больное — невозможность обнять тех, кто не смог тебя дождаться».
Мнение о книге
Атмосфера и слог
В первую очередь эта книга очаровывает уютной атмосферой. Словно ты приехал к любимой бабушке, она накрывает на стол, интересуется твоими делами и между делом рассказывает истории из прошлого.
Понравился художественный стиль автора. Наринэ Абгарян пишет так, что я легко представил эту горную деревню — крошечную точку на карте, где ветер приносит запах свежего хлеба и костра, а солнце садится медленно, окрашивая всё вокруг в мёд и золото. Перелистывая страницы можно услышать, как трещит печь, скрипит деревянный пол, а где-то вдали лает собака.
«Жизнь похожа на полуденный сон — недолгий, разноцветный, жаркий <…>. Она звучит смехом наших детей, она изливается слезами вслед нашим умершим родным. Она пахнет океаном, пустынным ветром, кукурузными лепешками, мятным чаем — всем, что с собой нам не дано унести».
Персонажи
У героев романа реалистичные и узнаваемые образы. У каждого своя история, полная горести и радости. Они переживают утраты, радуются мелочам, ошибаются, прощают. Их характеры раскрываются не через громкие поступки, а через быт и повседневность. При прочтении был уверен, что у таких реалистичных персонажей есть прототипы, но нет. Только главным героям автор дала реальные имена своих прапрабабушки и прапрадедушки.
Сюжет
В романе размеренное, не линейное повествование, поэтому история похожа на разговор с дедушкой или бабушкой: от воспоминания к воспоминанию, от одной мысли к другой. Этот эффект усиливает жанр книги — магический реализм, который не подразумевает пространственно-временной точности. Автор оставляет множество недосказанности, поэтому сюжет умещает в себе разрозненные события, словно миниатюрное отражение истории целой страны.
Постепенно мы погружаемся в мир армянской деревни Маран: в обычаи жителей, привычки и уклад жизни, которые автор естественно вплетает в повествование. Деревня здесь, как община, где вера, традиции и взаимная поддержка помогают людям сохранить человечность и не утонуть в горестях.
Наринэ Абгарян напоминает, что жизнь бывает трудной и несправедливой, но за любой болью всегда приходит утешение, а за потерями — новые радости.
«Нет рая, и ада нет. Счастье — это и есть рай, горесть — это и есть ад. И Бог наш везде и повсюду не только потому, что всемогущ, но ещё и потому, что Он и есть те невидимые нити, что связывают нас друг с другом».
«С неба упали три яблока» — книга о стойкости и человечности. О том, как можно жить дальше, даже когда кажется, что всё потеряно. Она напоминает, что добро и вера не исчезают, пока человек способен делиться теплом.
