Продолжение первой части.

Время

Пример, приведённый для доказательства отсутствия субстанциональности пространства работает и для времени. Представьте себе мир, в котором находится множество различных объектов, но не происходит никаких изменений. Сможет ли наблюдатель утверждать существование в таком мире времени? Конечно же, нет. Время возможно заметить и измерить только, если что-то изменяется. Мы измеряем течение времени ритмами изменений - восходами и заходами солнца, изменениями положения солнца на небосводе и так далее.

Связь между временем и событиями в нём точно такая же как между пространством и объектами, идеями и материей - время определяется происходящими в нём изменениями, а сами эти изменения могут быть восприняты лишь внутри временного потока. Одно без другого существовать не может.

Все мы знаем строки из советской песни:

Есть только миг между прошлым и будущим - именно он называется жизнь

Похожим образом Нагарджуна критиковал субстанциональность времени. Согласно его рассуждениям, прошлое и будущее не существует в онтологическом значении этого слова. Прошлое - это воспоминания у нас в голове, иногда неточные, иногда даже ложные. Будущее - это надежды и планы у нас в голове. Ни того, ни другого кроме как у нас в уме не существует. А что тогда такое настоящее? Краткий миг между прошлым и будущим? Как может обладать независимым субстанциональным существованием что-то, что определяется как точка между двумя несубстанциональными сущностями? Даже если предположить, что прошлое существовало и будущее будет существовать, то настоящее всё ещё будет моментом между тем, чего уже нет, и тем, чего ещё нет. Как две сущности, которых нет, могут определять что-то, что есть? Никак.

Таким образом, время - тоже не субстанция. Прошлое, настоящее и будущее существуют лишь относительно друг друга. Да и то, согласно теории относительности, порядок событий во времени субъективен для каждого наблюдателя.

Движение

Критика субстанциональности движения вытекает из объединения отсутствия субстанциональности у пространства и времени. В своём трактате "Коренные строфы о срединности" Нагарджуна приводит аргумент, напоминающий апорию Зенона о стреле. Вполне вероятно, что Нагарджуна был отдалённо знаком с греческой философией, так как жил в культурной среде, созданной греко-буддизмом. Его метод критики прасанга напоминает метод критики древнегреческой школы скептицизма Пиррона, который в свою очередь, будучи придворным философом Александра, почерпнул многие из своих убеждений у буддийских философов во время индийского похода Александра.

Апория Зенона о стреле звучит так:

Летящая стрела неподвижна, так как в каждый момент она покоится, а поскольку она покоится в каждый момент времени, то она покоится всегда.

Награджуна же говорит следующее. То, что уже прошло путь, не движется. То, что ещё не прошло, тоже не движется. Кроме "прошедшего" и "не-прошедшего" — где движение? Его нет. Но может быть движение заключено в том, что движется? Но если движение заключено в движущемся, то движение может либо быть тождественно движущемуся, либо быть отличным от него. Если оно тождественно движущемуся, то получается абсурд - бег не может быть тождественен бегуну - это категориальная ошибка. Если же это разные вещи, то получается, что движение возможно без движущегося, а движущееся без движения. Это кажется просто словоблудием - о чём вообще говорит этот безумный философ?

Важно помнить, что цель Нагарджуны - не играть в слова, а доказать, что ни движение, ни движущаяся сущность не могут обладать независимой субстанциональной природой. Движение и движущееся - это просто название разных частей графа реальности, той самой сети драгоценных камней Индры из приведённой мною сутры. Они существуют только лишь относительно друг друга, но не сами по себе.

Следующий шаг в рассуждении Нагарджуны заводит его гораздо дальше Зенона - он утверждает, что раз нет движения как субстанции, то нет как субстанции и покоя. Нагарджуна хочет сказать, что находясь в зеркальном лабиринте отражений, мы пытаемся схватить эти отражения рукой, так как нам кажется, что они есть, а их на самом деле в онтологическом смысле нет, хотя вот же они прямо перед нами.

Причинность

В своём трактате о срединности Нагарджуна ныряет в глубины одной из самых сложных областей философии - метафизику причинности. Его интересует вопрос о субстанциональности причинно-следственных связей, в число которых входят, например, законы физики. Вопрос о том, как вообще причины порождают следствия, кажется предельно глупым, но чем больше о нём задумываешься, тем сложнее он становится. Почему законы физики вообще работают? Что принуждает материю подчиняться им? Если мы мыслим в парадигме субстанций, ответа на этот вопрос мы найти не сможем.

Первым делом стоит заметить, что в мире всё находится в постоянном движении, и всё, что мы представляем себе как статичные вещи - это, на самом деле, просто кратковременная стабильность динамических процессов. Британский философ Алан Уотс любил демонстрировать этот факт на примере кулака. То, что мы называем существительным "кулак" мыслится нами как статичная вещь, так как существительными мы называем статичные вещи, но стоит его разжать в открытую ладонь, и кулак исчезает. Как может вещь просто исчезнуть за секунду? Тут нам становится очевидным, что мы посчитали кратковременную стабильность движения нашей руки за статичную сущность. Таким же образом мы можем проанализировать любую другую вещь - дом, человека, государство, и окажется, что эта вещь - лишь кратковременная стабильность динамических процессов. Поэтому мир состоит не из вещей, а из событий.

Нагарджуна показывает, что события не могут существовать субстанционально сами по себе. Если событие случилось, то что служит его причиной? Причина появления события не может заключаться в нем самом, так как если оно уже есть, то ему не нужно появляться. Если причина в другом независимо существующем событии, то между этими двумя событиями нет никакой связи - что угодно могло бы появляться из чего угодно. Может быть у событий вообще нет причин - но тогда мир был бы абсолютно случайным, а мы наблюдаем, что это не так. Значит события не обладают независимой природой, а служат просто именами - инструментами нашего ума по обозначению узлов в сети отношений. Но может субстанциональностью обладают сами причинно-следственные связи?

Следствие всегда темпорально следует за причиной, потому оно и называется следствием. Когда событие-следствие есть, события-причины уже нет - оно в несуществующем уже прошлом. Когда событие-причина ещё есть, события следствия ещё нет - оно в несуществующем ещё будущем. Причина и следствие никогда не существуют одновременно, как тогда одно может порождать другое?

Философский метод Нагарджуны кажется очень странным, непривычным и малопонятным западному читателю. Поэтому я ещё раз упомяну, что его цель - довести до абсурда утверждения о независимой природе субстанций. Причины и следствия очевидно существуют, но только-лишь как взаимосвязанные части единого процесса проистекания реальности.

Причинно-следственные связи, как и законы физики - это инструменты мышления по анализу этого процесса, но сами по себе они не существуют - только как взаимное отражение великого гиперграфа, описанного в моём переводе "Стивен Вольфрам: кажется, мы близки к пониманию фундаментальной теории физики, и она прекрасна". Материи не нужно подчиняться каким-то записанным Богом в книге бытия математическим формулам, ведь эти формулы - это просто описание взаимосвязей событий друг с другом, но при этом события чётко следуют этим формулам. Эта мысль кажется противоречивой и безумной, и так оно и есть. Отражение и то, что отражается, движется полностью синхронно. Об этом повествует мой любимый коан "Лис Хякудзё" из "Бездверной двери":

Как-то, когда Хякудзё читал монахам наставления по дзэн, там присутствовал один старик, невидимый монахам. По окончании наставлений, когда монахи расходились, уходил и он. Но однажды после их ухода он остался, и Хякудзё спросил его: «Кто ты?»

Старик ответил: «Я не человек, но был им, когда Будда Кашьяпа проповедовал в этом мире. Я был мастером дзэн и проповедовал на этой горе. Один из моих учеников спросил меня тогда, подчинён ли просветлённый закону причинности Я ответил ему: «Просветлённый не подчиняется закону причинности». За этот ответ, свидетельствующий о моей приверженности безусловному, я на пятьсот рождений стал лисом и всё ещё пребываю им. Может быть, вы избавите меня от этого состояния своими словами дзэн и поможете оставить тело лиса? Можно мне спросить вас, подчиняется ли просветлённый закону причинности?»

Хякудзё сказал: «Просветлённый един с законом причинности». При этих словах Хякудзё старик обрёл просветление. «Я освободился, — сказал он, благодаря почтительным поклоном учителя. — Я больше не лис и должен оставить тело в своём жилье за этой горой. Прошу вас похоронить меня как монаха».

На следующий день Хякудзё через старшего монаха передал всем наказ приготовиться к похоронам монаха. «Но в лазарете нет ни одного больного, — удивились монахи, — о ком же говорит учитель?» После обеда Хякудзё вывел монахов со двора и повёл их за гору. Там он своим посохом вытащил из пещеры труп старого лиса и произвёл церемонию кремации. Вечером, беседуя с монахами, Хякудзё рассказал им эту историю о законе причинности.

Выслушав рассказ, Обаку сказал Хякудзё: «Я понял, что очень давно один человек дал неверный ответ о дзэн и из-за этого стал на пятьсот рождений лисом. Теперь я хочу спросить: если в наше время мастеру задают много вопросов, и он всегда отвечает верно — что станет с ним?»
— Подойди-ка поближе, я тебе отвечу, — сказал Хякудзё. Обаку подошёл к учителю, и тот отвесил ему оплеуху — он знал, что именно этот ответ и собирался дать учитель ему. От такой проницательности Хякудзё хлопнул в ладоши и рассмеялся. «Я думал, что у персов красные бороды, — сказал он, — а теперь я знаю перса с красной бородой».

Количество

Рассмотрение Нагарджуной онтологической реальности количества похоже на его рассмотрение реальности платоновских идей. Представьте себе, что перед вами на столе лежит три яблока, три апельсина и три вишни. Апельсины, яблоки и вишни не похожи друг на друга, это разные виды фруктов и ягод, но ум выделяет в них нечто общее - их количество. Число три - это платоническая идея, а они, как мы уже доказали, не субстанциональны. Но может быть число чем-то отличается? Давайте проверим.

Количество и считаемые вещи находятся в тех же самых отношениях как идеи и материя, пространство и объекты, время и события - мы никогда не встречаем количество, не воплощённое в множественности вещей. Конечно, мы можем оперировать с числами как с чистыми идеями математически, но представить себе значение числа три без считаемых вещей мы не можем. Тут Нагарджуна использует интересную аргументацию.

Множественность вещей существует лишь как совокупность единиц - три это один плюс один плюс один. То есть множественность по логике мереологического нигилизма не обладает независимым существованием, так как состоит из составных частей. Но единица тоже существует только при существовании множества - если было бы только неделимое единое, то мы бы ничего не могли различить, а значит и посчитать.

Если есть субстанциональная единичность, то эта единичность не может быть делима, ведь если у неё есть части, то это уже не единичность, а множественность. Но если она едина, то нет ничего, относительно чего мы могли бы что-то различить и посчитать. Нельзя сказать, что вещей много, а значит есть количество, так как чтобы посчитать вещи, они уже должны быть различимы. Поэтому количество — это просто удобная метка, инструмент ума, а не часть реальности. Единственность и множественность существуют лишь относительно друг друга, а не как независимая сущность реальности.

В поисках света

Когда фокусник показывает нам своё мастерство, наблюдаемая нами магия удивляет и радует нас. Но если мы знаем секрет фокуса, ощущение волшебства пропадает. Помните, как в детстве новогодние праздники с Дедом Морозом и подарками под ёлкой казались нам временем абсолютного волшебства? А теперь когда мы уже взрослые и это волшебство организуют не наши родители, а мы сами, волшебство исчезло. Понимание механизма работы убивает волшебство.

В исчезновении из жизни волшебства состоит главная трагедия человека эпохи постмодерна. Мы уже не верим в Бога, так как разумом, логикой и философией разложили все религиозные идеи и саму религию на составные части и системы. Например, ад не пугает нас, так как мы разумом понимаем, что идея наказания за наши поступки - это мем, который присутствует в каждой религии, потому что он помогает этой религии выживать, мотивируя людей принимать и распространять идеи этой религии из-за страха перед наказанием. Мы же ежедневно наблюдаем как тем же самым механизмом пользуются различные секты скорого конца света и телефонные мошенники. Но узнав и поняв механизмы работы этих конструктов, мы потеряли то волшебство, что было в религиях и идее Бога. Серость постепенно захватила наш мир, полностью выдавив из него волшебство.

Как мы можем во что-то верить, если знаем, что ни у этики, ни у математики, ни у познания нет никаких твёрдых оснований? Нет абсолюта, нет абсолютных истин, нет ничего субстанционального, одна сплошная пустота. Ум пытается найти смысл, найти основания, и не находя их, страдает от бессмысленности всего сущего. Нам безумно хочется погреться лучами яркого божественного света, озаряющего нашу душу спокойствием и радостью, но, к сожалению, мы утратили веру в существование этого света. Человек эпохи постмодерна не может избавиться от мысли, что свет - это просто иллюзия, его собственная придумка, а Бог - просто конструкт в его голове. Так эту боль описывал американский психолог Ирвин Ялом:

Нам по природе свойственно искать смысл. И нам приходится считаться с тем неудобным фактом, что нас забросили во вселенную, которая изначально бессмысленна. И поэтому, чтобы избежать отрицания всего и вся, мы вынуждены брать на себя сразу две задачи. Сначала - придумать или найти дело, в котором для нас будет заключаться смысл жизни, - достаточно жизнеспособное, чтобы нам его хватило на всю жизнь. А потом мы должны умудриться заставить себя забыть о том, что его придумали, и внушить себе, что это дело - совсем и не наше изобретение, что оно существует независимо от нас, где-то там, а мы его просто обнаружили.

Если нет финального ответа, нет абсолюта, нет "чего-то, что в итоге есть", то как это может вести к свету, а не к экзистенциальному мраку? Ответ Нагарджуны необычен, но глубок - страдание порождается не отсутствием основания, а желанием его иметь. Ключевой вопрос буддийской философии состоит не в том, что реально, а что нет, а в том, где и как возникает страдание. Возьмём, например, любую этическую систему, которые, как мы уже разбирали ранее, строятся на метафизических утверждениях о ценностях. Если мы привязываемся к этой этической системе, то в точках, где сущее расходится с должным, мы чувствуем несправедливость и начинаем страдать. Поэтому единственный способ не страдать - отказаться от привязанностей к любым метафизическим системам.

Учение о пустоте Нагарджуны - это не новая онтология, она отрицает любые субстанции, незыблемые основания и даже свой собственный статус как истины. Нагарджуна прямо утверждал, что тот, кто делает из самой пустоты воззрение, неисцелим. По его словам, "пустота сама пуста". С его точки зрения, любое метафизическое утверждение - это привязанность, а привязанность - источник страдания. Если Людвиг Витгенштейн и другие позитивисты отказываются от метафизики, потому что о том, о чём нельзя говорить осмысленно, следует молчать, то Нагарджуна и его последователи отказываются от метафизики потому, что пока ты хочешь говорить о реальности или существовании чего-либо, ты ещё не свободен. А чтобы освободиться, нужно отпустить все воззрения, отказаться от всех метафизических утверждений.

С точки зрения буддизма, философия и рассуждения про реальность или нереальность чего-либо представляют собой когнитивный онанизм, доставляющий человеку умственное удовольствие, но абсолютно бессмысленный и даже вредный для психического здоровья. За шесть веков до Нагарджуны сам Будда пытался донести эту мысль с помощью знаменитой притчи об отравленной стреле:

Один человек был поражён отравленной стрелой. Тогда его друзья и родственники призвали сведущего врача. Что, если бы больной в этом случае сказал: «Я не позволю лечить рану, пока не узнаю, кто тот человек, как его имя, какого он роду-племени, из какого оружия была выпущена стрела»? Каков был бы конец всего этого? Человек, скорее всего, умер бы. Жизнь коротка, энергия ограничена. Не стоит отвлекаться на вопросы, которые не ведут к пробуждению.

Сказать, что такое просветление (пробуждение, освобождение) трудно, так как любое описание превращает просветление в объект, а просветление - это крах субъект-объектного деления. Будда не описывал просветление как переживание субъекта, так как при просветлении сама идея устойчивого субъекта растворяется. А Нагарджуна пришёл к кажущемуся парадоксальным утверждению: нет того, кто может быть освобождён - и именно поэтому освобождение вообще возможно. Оно просто ощущается как отсутствие того, кто должен что-то ощущать.

Обрушение повседневного ума

Разные направления буддизма предлагают разные методы достижения освобождения. Большинство предлагает долгие годы изучать буддийские философские трактаты. После многих лет изучения философии и медитаций ум ученика избавляется от десятков иллюзий о субстанциональности "Я", времени, пространства, квалиа, внешнего мира, идей и в итоге в один прекрасный момент переходит из состояния неведения в состояние просветления.

В дзен-буддизме долгое изучение философии считают излишним, а сутры в монастырях обычно хранят рядом с отхожим местом, показывая тем самым своё к ним отношение. В японской школе дзэн Риндзай считается, что можно обойтись без долгой подготовки к фазовому переходу ума из состояния неведения в состояние просветления и обрушить ум единомоментно. Делают это они с помощью коанов - алогичных загадок, которые ученик должен разгадать, и ответом на которые служат не слова, а действие. Самый известный из коанов - "как звучит хлопок одной ладони?". Логического ответа на коан не существует, все возможные логические ответы можно разрушить прасангой. Эта алогичность зацикливает ум ученика, и в один момент какое-то случайное событие в его жизни приводит к мгновенному озарению и обрушению старого ума.

Метод достижения просветления, описанный Боддхидхармой, одним из первых патриархов дзен-буддизма, заключался в том, чтобы указать уму на самого себя и тем самым обрушить его из повседневного состояния в просветлённое. Этот метод чем-то похож на метод доказательства австрийским математиком Куртом Гёделем его знаменитых теорем о неполноте - создать на языке формальной системы высказывание, указывающее на само себя. Мастерски это обрушение сознание методом дзен описал в своём романе "Чапаев и пустота" Виктор Пелевин:

- А вот вы скажите, Василий Иванович, только как на духу. Вы красный или белый?- Я? - спросил Чапаев, переводя на меня взгляд. - Сказать?
Он взял со стола две луковицы и принялся молча чистить их. Одну он ободрал до белизны, а со второй снял только верхний слой шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.
- Гляди, Петька, - сказал он, кладя их на стол перед собой. - Вот перед тобой две луковицы. Одна белая, а другая красная.
- Ну, - сказал я.
- Посмотри на белую.
- Посмотрел.
- А теперь на красную.
- И чего?
- А теперь на обе.
- Смотрю, - сказал я.
- Так какой ты сам - красный или белый?
- Я? То есть как?
- Когда ты на красную луковицу смотришь, ты красным становишься?
- Нет.
- А когда на белую, становишься белым?
- Нет, - сказал я, - не становлюсь.
- Идем дальше, - сказал Чапаев. - Бывают карты местности. А этот стол - упрощенная карта сознания. Вот красные. А вот белые. Но разве оттого, что мы сознаем красных и белых, мы приобретаем цвета? И что это в нас, что может приобрести их?
- Во вы загнули, Василий Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто тогда мы?- Ты, Петька, прежде чем о сложных вещах говорить, разберись с простыми. Ведь "мы" - это сложнее, чем "я", правда?
- Правда, - сказал я.- Что ты называешь "я"?
- Видимо, себя.
- Ты можешь мне сказать, кто ты?
- Петр Пустота.
- Это твое имя. А кто тот, кто это имя носит?
- Ну, - сказал я, - можно сказать, что я - это психическая личность. Совокупность привычек, опыта... Ну знаний там, вкусов.
- Чьи же это привычки, Петька? - проникновенно спросил Чапаев.
- Мои, - пожал я плечами.
- Так ты ж только что сказал, Петька, что ты и есть совокупность привычек. Раз эти привычки твои, то выходит, что это привычки совокупности привычек?
- Звучит забавно, - сказал я, - но, в сущности, так и есть.
- А какие привычки бывают у привычек?
Я почувствовал раздражение.
- Весь этот разговор довольно примитивен. Мы ведь начали с того, кто я по своей природе. Если угодно, я полагаю себя... Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.
- А кто тогда тот, кто полагает себя этой мандой?
- Монада и полагает, - ответил я, твердо решив держать себя в руках.
- Хорошо, - сказал Чапаев, хитро прищуриваясь, - насчет "кто" мы потом поговорим. А сейчас, друг милый, давай с "где" разберемся. Скажи-ка мне, где эта манда живет?
- В моем сознании.
- А сознание твое где?
- Вот здесь, - сказал я, постучав себя по голове.
- А голова твоя где?
- На плечах.
- А плечи где?
- В комнате.
- А где комната?
- В доме.
- А дом?
- В России.
- А Россия где?
- В беде, Василий Иванович.
- Ты это брось, - прикрикнул он строго. - Шутить будешь, когда командир прикажет. Говори.
- Ну как где. На Земле.
- А Земля где?
- Во Вселенной.
- А Вселенная где?
Я секунду подумал.
- Сама в себе.
- А где эта сама в себе?
- В моем сознании.
- Так что же, Петька, выходит, твое сознание - в твоем сознании?
- Выходит так.
- Так, - сказал Чапаев и расправил усы. - А теперь слушай меня внимательно. В каком оно находится месте?
- Не понимаю, Василий Иванович. Понятие места и есть одна из категорий сознания, так что...
- Где это место? В каком месте находится понятие места?
- Ну, скажем, это вовсе не место. Можно сказать, что это ре...Я осекся. Да, подумал я, вот куда он клонит. Если я воспользуюсь словом "реальность", он снова сведет все к моим мыслям. А потом спросит, где они находятся. Я скажу, что у меня в голове, и... Гамбит. Можно, конечно, пуститься в цитаты, но ведь любая из систем, на которые я могу сослаться, подумал вдруг я с удивлением, или обходит эту смысловую брешь стороной, или затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев совсем не прост. Конечно, есть беспроигрышный путь завершить любой спор, классифицировав собеседника, - ничего не стоит заявить, что все, к чему он клонит, прекрасно известно, называется так-то и так-то, а человеческая мысль уже давно ушла вперед. Но мне стыдно было уподобляться самодовольной курсистке, в промежутке между пистонами немного полиставшей философский учебник. Да и к тому же не я ли сам говорил недавно Бердяеву, заведшему пьяный разговор о греческих корнях русского коммунизма, что философию правильнее было бы называть софоложеством?
Чапаев хмыкнул.
- А куда это вперед может уйти человеческая мысль? - спросил он.
- А? - растерянно сказал я.
- Вперед чего? Где это "впереди"? Я решил, что по рассеянности заговорил вслух.
- Давайте, Василий Иванович, по трезвянке поговорим. Я же не философ. Лучше выпьем.
- Был бы ты философ, - сказал Чапаев, - я б тебя выше, чем навоз в конюшне чистить, не поставил бы. А ты у меня эскадроном командуешь.

***

- Знаете, Василий Иванович, не идут у меня из головы ваши слова. Умеете вы в тупик загнать.
- Верно, - сказал Чапаев, с силой проводя щеткой по спутанным конским волосам, - умею. А потом как дать из пулемета...
- Но мне кажется, - сказал я, - что я и могу.
- Попробуй.
- Хорошо, - сказал я. - Я тоже задам последовательность вопросов о местоположении.
- Задавай, задавай, - пробормотал Чапаев.
- Начнем по порядку. Вот вы расчесываете лошадь. А где находится эта лошадь?
Чапаев посмотрел на меня с изумлением.
- Ты что, Петька, совсем охренел?
- Прошу прощения?
- Вот она.
Несколько секунд я молчал. К такому повороту я совершенно не был готов. Чапаев недоверчиво покачал головой.
- Знаешь, Петька, - сказал он, - шел бы ты лучше спать.

Виктор Пелевин, "Чапаев и Пустота"

Заключение

Таким образом, в мире нет ничего субстанционального, ничего существующего абсолютно независимо. Всё взаимно зависит от чего-то другого. И это знание помогает нам обрушить наш повседневный ум и пробудиться...

Больше интересных постов и видео про философию и математику вы можете найти в моём телеграм-канале.

Присоединяйтесь к интересному

За последние две недели в Иране произошло то, что ещё недавно казалось маловероятным. Экономическое недовольство быстро переросло в общенациональный кризис, улицы крупнейших городов стали ареной столкновений, а власть ответила привычным, но крайне жёстким способом: почти полным отключением интернета. Стрельба в Тегеране, сообщения о захвате Абданана и Малекшахи, радикальные лозунги вроде "Смерть Хаменеи" и одновременно апелляции к монархическому прошлому показывают глубину распада привычной политической рамки.

За 13–14 дней протестов правозащитные структуры зафиксировали сотни жертв и тысячи задержаний. По данным HRANA, погибли не менее 65 человек, арестованы более 2300. Iran Human Rights и Amnesty говорят о десятках убитых, в том числе детях, и массовых обысках и задержаниях. Но важнее другое: протест перестал быть набором локальных вспышек. Он начал собираться в общее движение, где заметную роль играют торговцы базаров, рабочие, профсоюзы и региональные политические силы, прежде всего в курдских районах.

Перед нами классический конфликт между низами и теократическим капитализмом, который держится на коррупции, милитаризации экономики и постоянном насилии. Попытки представить возврат к шаху как выход из тупика является ложной альтернативой. Это другая форма той же эксплуатации. Реальный выход возможен только через самоорганизацию трудящихся, но ей сегодня мешают две вещи: масштаб репрессий и слабость левых организаций внутри страны.

Экономическая основа протеста очевидна. Обвал риала стал спусковым крючком. За декабрь курс рухнул на двузначные значения, а за год падение составило около 80-84 процентов. В пике последней волны доллар торговался в диапазоне 1,38-1,47 миллиона риалов. Это мгновенно разогнало инфляцию. Общий рост цен оценивается в 42-52 процента, продукты подорожали примерно на 70 с лишним процентов, лекарства - примерно на половину. Для большинства людей это означает, что привычная жизнь становится невозможной.

На фоне этого режим продолжает отменять субсидии, пересматривать валютные правила и проводить так называемые рыночные реформы. На практике они открывают огромные возможности для структур, связанных с Корпусом стражей исламской революции. Контроль над импортом, валютными потоками и серыми схемами позволяет им зарабатывать на хаосе. Военные расходы и финансирование региональных конфликтов дополнительно вытягивают ресурсы из социальной сферы. Цена всего этого ложится на торговцев, рабочих, учителей и медиков.

Именно здесь и возникает протестная логика. Люди, которые оплачивают кризис собственными доходами и жизнями, пытаются переломить ситуацию коллективным действием. Закрытые базары, забастовки, выход профсоюзов из тени - это не абстрактное недовольство, а попытка вернуть ответственность тем, кто наживается на разрушающейся экономике.

Отсчёт нынешней волны обычно ведут с 28 декабря 2025 года, когда Большой базар Тегерана остановил торговлю. Для иранской политики это был сильный сигнал. Базар традиционно считался опорой власти, и его закрытие означало демонстративный разрыв. Очень быстро забастовки перекинулись на другие города: Табриз, Исфахан, Мешхед, Керман и десятки региональных центров. К началу января во многих местах лавки оставались закрытыми больше десяти дней подряд.

Параллельно улица радикализировалась. Сначала звучали лозунги против дороговизны и налогов, затем протест стал открыто политическим. Столкновения в Тегеране и западных провинциях сопровождались поджогами, нападениями на силовиков и ответным применением огнестрельного оружия. С 8 января власть пошла на почти полное отключение интернета. По данным мониторинга, потеряно до 99 процентов трафика, исчезли альтернативные каналы связи. Это резко усложнило координацию и сбор информации и, по сути, стало способом скрыть масштаб насилия.

Но протест не ограничился улицей. К движению начали подключаться рабочие. Водители грузовиков и автобусов, профсоюз работников пригородного транспорта Тегерана, национальные объединения перевозчиков публично поддержали забастовки. Остановка транспорта бьёт по экономике и управлению напрямую. Появились и сообщения о солидарности со стороны рабочих нефтяной и энергетической отрасли. Даже призывы к забастовке в этих секторах воспринимаются режимом как серьёзная угроза, поскольку нефть и газ дают значительную часть бюджета.

Учителя и медики, давно находящиеся в конфликте с государством из-за контрактной системы и нищенских зарплат, также включились в протест. В ряде регионов, особенно на западе страны, они открыто поддержали забастовки. Ответ власти был предсказуем: аресты профсоюзных активистов, давление на больницы, запугивание семей. Международная конфедерация профсоюзов уже осудила эти действия, но внутри страны силовой нажим продолжается.

Особую роль сыграли курдские регионы. 7 января семь курдских оппозиционных организаций выступили с совместным призывом к всеобщей забастовке. На следующий день рынки и предприятия закрылись в десятках городов. Экономическая жизнь в этих провинциях практически остановилась.

Курдские партии подчёркивают, что речь идёт не о сепаратизме, а о солидарности с общенациональным протестом. Они говорят о социальной справедливости, федерализме, коллективной защите и отвергают как теократическую диктатуру, так и реставрацию шахского режима. Протест в этих условиях перестаёт быть исключительно столичным и превращается в многонациональное движение угнетённых.

Власть, в свою очередь, пытается представить происходящее как заговор с иностранным следом и использует курдский фактор для оправдания особенно жёстких репрессий. Именно в этих регионах, по свидетельствам правозащитников, число жертв и уровень насилия особенно высоки. Но по своей сути курдские рабочие и торговцы находятся в той же позиции, что и протестующие в центре страны.

Репрессии внутри страны сочетаются с внешним шумом. Заявления американских политиков с угрозами силового давления выглядят не как поддержка протестующих, а как чистый оппортунизм. Любая подобная риторика играет на руку режиму, позволяя ему мобилизовать националистические настроения и представить протест как часть внешней атаки. Военная эскалация почти всегда оплачивается жизнями обычных людей и не решает внутренних социальных противоречий.

На этом фоне всё чаще звучат призывы к возвращению монархии, но это тупик. Шахский режим был встроен в капитализм и держался на репрессиях. Его реставрация означает смену вывески без изменения сути.

Альтернатива лежит в другом направлении. Профсоюзы, рабочие комитеты, местные советы, контроль над ключевыми отраслями экономики, перераспределение ресурсов в пользу большинства, реальное право регионов на самоуправление. Такой путь труден и опасен, особенно под давлением силового аппарата, но только он даёт шанс на выход из замкнутого круга.

Январские протесты 2026 года показали, что в Иране сложилась взрывоопасная смесь экономического краха и политической глухоты. Торговцы, рабочие, учителя, медики и угнетённые регионы всё чаще действуют как единое целое. Пока у этого движения нет устойчивой организационной структуры, и репрессии могут временно его подавить. Но если забастовки расширятся, особенно в энергетике и транспорте, удерживать ситуацию под контролем станет всё сложнее.

Для людей за пределами Ирана вывод очевиден. Речь идёт не о поддержке внешнего давления, а о реальной международной солидарности: помощи профсоюзам, распространении проверенной информации, давлении с требованием прекратить репрессии и восстановить связь. История ещё не закончена. Иран стоит перед выбором, который знаком многим авторитарным режимам. Вопрос лишь в том, кто заплатит цену и кто в итоге возьмёт контроль над будущим.

Источники

https://t.me/red_may/226

https://www.ituc-csi.org/iran-ituc-condemns-brutal-repression

https://blog.cloudflare.com/iran-protests-internet-shutdown

https://www.reuters.com/world/middle-east/irans-rulers-face-legitimacy-crisis-amid-spreading-unrest-2026-01-09/