akinshevaalina

Бывает момент, когда привычные романы уже не цепляют. Хочется не просто сюжета, а игры с формой, иронии, культурных слоёв и ощущения, что автор разговаривает с тобой на равных. В видео как раз про такой переходный этап и вот несколько книг, которые отлично для него подходят.

Первая рекомендация - Лоран Бине.

Его роман «Игра перспективы» написан в эпистолярной форме. Там есть письма, размышления автора, сомнения, отступления, и при этом мощная историческая линия. Книга читается очень живо, местами смешно, местами тревожно, и постоянно держит внимание. Это та самая литература, которая вроде умная, но совсем не занудная. Настоящее «новьё», в хорошем смысле.

Дальше - мой личный любимчик, Умберто Эко.
Если хочется сразу нырнуть поглубже, то «Маятник Фуко».

Да, книга не самая простая, но безумно увлекательная, если втянуться. Заговоры, символы, история, философия и тонкая ирония. Эко тут играет с читателем и культурой на максималках.

Если же с Эко хочется начать мягче, то отличный вход — «Как путешествовать с лососем».

Это сборник коротких текстов и эссе. Очень смешных, наблюдательных и при этом умных. Про повседневность, абсурд и странности жизни. Читается легко, но между строк постоянно чувствуешь: автор невероятно эрудирован. Если эта книга заходишь, значит, вы точно готовы идти дальше

Вообще такие книги - хороший маркер. Они как бы говорят: всё, читатель, ты вырос, можно усложнять маршрут и получать от этого удовольствие.

Литература, как ни странно, тоже имеет уровни сложности. И момент, когда хочется перейти на следующий, очень приятно поймать.

Читали что-нибудь из списка? Посоветуйте похожее

Больше рекомендаций и тематических подборок в моём тг-канале, там я пишу посты из мира кино, искусства, культуры и литературы. Недавно писала свою подборку книг, которые для меня самые-самые

Марина Абрамович - сербская художница, одна из самых известных фигур в жанре перформанса. Её фишка - искусство выносливости: боль, страх, доверие, пределы тела и психики. В своих работах она буквально сталкивает зрителя с ответственностью за собственные действия.

Ниже - несколько самых жёстких и обсуждаемых перформансов.

- «Ритм 0» (1974, Неаполь)

Абрамович 6 часов стояла неподвижно, позволив зрителям делать с собой что угодно.

На столе лежали 72 предмета: от розы и мёда до ножей, цепей и заряженного пистолета.

Что пошло не так:

• Сначала люди вели себя осторожно.

• Потом начали резать одежду, царапать кожу, домогаться.

• В финале один из зрителей приставил пистолет к её голове - вмешалась охрана.

Когда перформанс закончился и Марина просто пошла к людям, они… разбежались. Смотреть на живого человека оказалось сложнее, чем издеваться над «объектом искусства».

- «Энергия покоя» (1980, Дублин)

Перформанс с её партнёром Улаем.

Они стояли друг напротив друга, отклоняясь назад. Между ними - натянутый лук:

• Марина держит лук,

• Улай - тетиву со стрелой, направленной ей прямо в сердце.

На груди у обоих микрофоны — зал слышит, как учащается сердцебиение.

Длилось всего 4 минуты, но смысл простой и жуткий: абсолютное доверие, где малейшее движение - и смерть.

- «Балканское барокко» (1997, Венецианская биеннале)

Четыре дня подряд по 6 часов Марина сидела в куче окровавленных коровьих костей и пыталась отмыть их щёткой.

Параллельно она рассказывала о своей родине и пела балканские песни.

Смысл — вина, война, насилие, которое невозможно «отмыть».
За этот перформанс она получила «Золотого льва».

Запах, кстати, был такой, что зрители уходили.

- «Дом с видом на океан» (2002, Нью-Йорк)

12 дней Абрамович жила в «доме» прямо в галерее:

• три комнаты (ванная, спальня, гостиная),

• всё на виду у зрителей,

• без еды, только вода.

Дом стоял на платформе, а лестницы вниз были из ножей - спуститься невозможно.

Всё происходило под тиканье метронома. Медленно. Мучительно. Публично.

- «В присутствии художника» (2010)

Один из самых известных перформансов Марины Абрамович. Обычно его ставят в один ряд с «Ритмом 0», и не зря. Готовились к нему неделями, а вот сам перформанс каждый раз длился по-разному. В нью-йоркском MoMA, например, он растянулся почти на два месяца. За это время напротив Абрамович успели посидеть около 1500 человек. Плюс она сама - без перерывов днём, только с возможностью поспать ночью. Иначе это было бы просто физически невозможно.

Суть действия предельно простая и оттого почти пугающая: сесть напротив художника и смотреть ему в глаза. Несколько минут. Без слов. Без жестов. Вроде бы ничего не происходит - но именно в этой тишине и заключался смысл. Кто-то плакал, кто-то не выдерживал и вставал раньше времени, кто-то молчал и просто «присутствовал». Абрамович ничего не требовала: можно было делиться эмоциями, можно было не делиться. Всё честно.

Но массовую известность этот перформанс получил не из-за философии взгляда и не из-за эксперимента с присутствием. Журналисты оживились в тот момент, когда в зале появился Улай - художник и бывший партнёр Марины. Их история закончилась задолго до этого, болезненно и публично. Они смотрели друг на друга чуть больше трёх минут. Не говорили ни слова. И сделали то, для чего в русском языке есть очень точное выражение - простили и отпустили.

Марина Абрамович - это эксперименты над доверием, агрессией и тем, как быстро обычный человек может перейти грань, если ему разрешили.

Как вам такое искусство - провокация ради смысла или уже перебор?

В своём тг-канале пишу больше интересных постов из мира кино, культуры, искусства и литературы. Недавно писала про картину Ван Гога, единственно проданную при его жизни.

— Алло, Китай? Это правда, что вы открыли книжный магазин… в скале?
— Да.
— Я выезжаю.

В мае 2025 года в округе Хэчи, на юге Китая, открылся книжный магазин, который больше похож на архитектурный фокус, чем на торговую точку. Он находится в живописной зоне Мяньхуа Тянькэн - это гигантская карстовая воронка, сформированная природой за сотни тысяч лет. По сути, это провал в земле с почти вертикальными стенами, где постоянно меняется свет, влажность и звук. Место само по себе выглядит так, будто его уже кто-то «спроектировал» до людей.

И вот именно туда решили встроить книжный магазин.

Архитекторы сразу отказались от идеи «поставить здание рядом». Задача была другой - не испортить ландшафт и не спорить с природой. Поэтому магазин буквально врастили в скалу. Основные материалы - дерево и стекло: дерево для тепла и уюта, стекло - чтобы не перекрывать вид и не создавать ощущения замкнутого пространства. Скала остаётся главным героем.

Самая безумная часть - книжные полки. Их действительно вырезали прямо в камне. Не декоративно, не «под камень», а физически в породе. Это потребовало сложных расчётов: нельзя было нарушить структуру скалы, плюс учитывали влажность и перепады температуры, чтобы книги не портились. В итоге часть полок - естественные ниши, часть - аккуратно доработанные углубления.

Строительство шло несколько лет и больше напоминало ювелирную работу, чем обычную стройку. Многое делалось вручную, без тяжёлой техники, чтобы не повредить природный объект. Китайцы вообще относятся к таким местам почти сакрально: тянькэны считаются «дырами между мирами» и часто фигурируют в мифах и легендах.

Проект изначально задумывался как культурный магнит для региона. Хэчи - не Пекин и не Шанхай, турист туда раньше ехал редко. Но после открытия магазина поток людей резко вырос. За первые месяцы - больше 100 тысяч посетителей. Причём приезжают не только ради фото. Внутри действительно читают: сидят у панорамных окон, на деревянных ступенях, на каменных выступах.

Ассортимент тоже не случайный. Там много литературы о природе, философии, медитации, китайской культуре, есть детские книги и художественная классика. Идея простая: ты находишься в месте, где время будто замедляется, и книга становится продолжением этого состояния.

Вообще Китай давно экспериментирует с книжными пространствами: библиотеки в бывших фабриках, магазины в заброшенных храмах, читальные залы в горах. Но вариант «в скале» - это уже следующий уровень.

Только представьте, туман сполз по стенам тянькэна, и кто-то сидит внутри камня с книгой в руках. Не листает ленту, а читает. В буквальном смысле - в сердце горы.

Честно? Восторг. И ощущение, что будущее книжных магазинов выглядит именно так.

В своём тг-канале пишу больше интересных постов из мира кино, культуры, искусства и литературы, а также веду отдельную рубрику про литературные места и рубрику, благодаря которой все больше людей полюбили чтение. Недавно писала обзор на Великого Гэтсби

Когда мы думаем о русских балах XVIII–XIX веков, в воображении сразу всплывают сцены из Толстого и Пушкина: шелка, вальсы, галантные кавалеры и романтические взгляды. Кажется, что это был сплошной праздник красоты и утончённости. Но реальность, как обычно, была куда менее изящной. Для многих участие в бале становилось испытанием — и моральным, и физическим.

Пётр I первым ввёл в России моду на светские собрания с танцами. Правда, до привычных нам балов им было далеко. Ассамблеи больше напоминали обязательные гулянки с элементами принуждения. Дворяне обязаны были приходить, пить и танцевать, независимо от желания и умения. Отказ воспринимался почти как вызов власти.

Обстановка быстро выходила из-под контроля. Мужчины, не привыкшие к свободному общению с женщинами, сначала жались к стенам, но после нескольких часов застолья теряли всякую сдержанность. Плевать на пол считалось нормой, а перебравшие гости могли лежать прямо в зале. О приличиях вспоминали не все.

При этом часть публики, особенно молодёжь, пыталась держаться по-европейски: соблюдать манеры, танцевать аккуратно, выглядеть достойно. Но пролившиеся напитки, резкие запахи, духота и полное отсутствие санитарных условий быстро разрушали любую иллюзию изящества. В нужду кавалеры могли сходить за ближайшую портьеру — иных вариантов просто не предусматривалось.

При Елизавете Петровне собрания стали более организованными, но странностей меньше не стало. Императрица обожала маскарады, где мужчины наряжались в женские платья, а дамы — в камзолы и кюлоты со шпагами. Для кого-то это было весело, для кого-то — шоком.

С гигиеной по-прежнему было плохо. Парики мыли редко, в них заводились насекомые. Лица покрывали толстым слоем пудры и белил с вредными примесями, а духи использовали скорее как средство маскировки запахов. В душных залах толпились сотни людей, многие из которых были далеки от свежести. В тёмных углах при этом происходили совсем не светские разговоры: тайные свидания и интриги считались почти обязательной частью любого большого мероприятия.

К XIX веку балы стали строже и наряднее, но легче от этого не стало. Этикет регламентировал всё — от внешнего вида до поведения. Мужчины обязаны были носить перчатки, женщины — платья с открытыми плечами, веер и шаль. Корсеты затягивали так сильно, что обмороки были обычным делом, особенно во время быстрых танцев. Потерявших сознание гостей регулярно выносили подышать воздухом.

Балы длились до утра. Отказаться от приглашения считалось оскорблением, а не заметить императора — опасным просчётом. Жара от свечей, запахи пота, духов, мастики и сапожного жира делали воздух почти непригодным для дыхания. Переутомление, алкоголь и переедание иногда заканчивались трагически — вплоть до смертей прямо после вечера.

Отдельной проблемой были каретные заторы. Гости часами ждали подъезда ко дворцу, сидя в душных экипажах. После бала всё повторялось в обратную сторону. Разгорячённые и промокшие от пота люди легко подхватывали воспаление лёгких. На этом фоне нелюбовь Пушкина к балам выглядит вполне объяснимой.

За всей внешней роскошью скрывалось жёсткое испытание: дорогие наряды, строгие правила, физическое напряжение и постоянный риск скандалов. Любая ошибка могла привести к дуэли, позору или куда более печальным последствиям. Сегодня балы кажутся воплощением романтики, но если представить себя среди той толпы, в жаре, духоте и корсетах, желание попасть на такой вечер заметно ослабевает. Мечта о путешествии в прошлое после этого уже не выглядит такой заманчивой.

В своём тг-канале пишу больше интересных постов из мира кино, искусства, культуры и литературы, а также веду отдельную рубрику, благодаря которой все больше людей начинают любить чтение.Недавно записала обзор на «Мастера и Маргариту»

Мы привыкли думать, что еда это утилитарная вещь. Поел и пошел дальше. Но если копнуть глубже, становится видно: еда давно вышла за рамки выживания и давно живет в зоне культуры и искусства. Причем живет там куда дольше, чем живопись в музеях.

Есть такой термин, лиминальное время. Это моменты перехода. Между работой и отдыхом, между старым годом и новым, между обычным и праздничным.

Совместные трапезы появились не вчера. Еще в неолите, 10–8 тысяч лет до нашей эры, люди ели вместе не потому, что так вкуснее, а потому что это скрепляло группу. Общая еда была способом сказать: мы свои.

И здесь важный момент, который часто принимают на веру. Дело не просто в еде, а в избыточности. Пока еды ровно столько, сколько нужно для выживания, никакого искусства не возникает. Как только появляется избыток, еда выходит за пределы утилитарного и начинает что-то означать.

Еда вообще делает с нами странные вещи. Она структурирует время: завтрак, обед, ужин. Создает коллективную память, потому что мы помним не рецепты, а ситуации. Формирует идентичность, попробуйте отобрать у человека его привычную кухню. И работает с эмоциями напрямую, минуя рациональность. С этим бессмысленно спорить, это нейробиология.

Если говорить про Россию, то самый устойчивый культурный артефакт у нас не герб и не гимн. Это новогодний стол. Он пережил смену режимов, дефицит, изобилие, глобализацию. И каждый раз собирается примерно одинаково. Это не случайность и не консерватизм ради консерватизма.

Вообще идея, что искусство обязано быть долговечным, довольно молодая. В начале XX века появляются формы искусства, которые отрицают сохранность.Они существуют ровно в моменте. Еда, если честно, всегда так жила. Съели и все, конец экспозиции.

Если вернуться назад, в Древнюю Грецию V века до нашей эры, там существовал Симпосий. Это не просто пир, а строго организованное событие. Сначала еда, потом вино, потом разговор. У Платона в диалоге «Пир» еда вообще выступает как условие для философии. Сначала насыть тело, потом можно говорить о смысле жизни. Рационально, между прочим.

В Древнем Риме все становится жестче. Пир превращается в политику. Это уже демонстрация власти, статуса, ресурсов. Например, как У Петрония в «Сатириконе» . Тут важно не романтизировать. Римский пир не про удовольствие, а про иерархию.

В Средневековье маятник уходит в другую сторону. Праздничная еда редкость, а значит ритуал становится сакральным. Избыточность разрешена по расписанию. В основном на Рождество. И это самое важное: праздничная еда не про снятие голода, а про разрешение. Разрешение себе и телу.

Ренессанс возвращает телу право на удовольствие. И это не абстракция. Леонардо да Винчи реально участвовал в организации придворных банкетов. Он проектировал механизмы, сценографию, декорации. Флоренция и Милан в этот момент становятся лабораторией новой гастрономической культуры. Еда превращается в зрелище. В мультисенсорное событие, где важно все: вид, запах, звук, жест.

При Людовике XIV банкет окончательно становится политическим инструментом. Где ты сидишь относительно короля и что тебе подают, значит больше, чем официальные титулы. Тут еда уже язык власти, а не вкуса.

И вот резкий поворот. Середина XX века. Nouvelle cuisine. Закончилась Вторая мировая, Европа переживает разруху и переосмысление ценностей. Во Франции студенческие протесты, отказ от авторитетов, усталость от тяжеловесных форм. В кулинарии это выливается в отказ от тяжелых соусов, долгой тепловой обработки и избыточной декорации.

Но есть нюанс, который часто упускают. Праздничная еда сопротивляется этому сильнее всего. Потому что она хранит не вкус, а память. Праздничный стол самый жестко закодированный. Это не ресторан, где ты готов к эксперименту.

Новый год вообще особый случай. Это момент перехода, который требует стабильности и уже того, что мы хорошо знаем и помним.И это не про отсталость. Это механизм защиты. Праздник требует повторения.

После новой кухни шефов начинают воспринимать как авторов. Появляется понятие signature dish, блюда-подписи. У шефа появляется почерк, как у художника. Но вот что забавно. На Новый год даже самый дерзкий профессионал не выражает себя. Он воспроизводит память. Потому что в этот момент он не автор, а носитель коллективного воспоминания.

Дальше появляется молекулярное мышление. Еще с XIX века наука начинает объяснять процессы, которые раньше считались магией. Появляются термометры, точные весы, стандартизация рецептов. В 1988 году физик Николас Курти и химик Эрве Тис вводят термин «молекулярная гастрономия». Их цель не шокировать, а понять, что именно происходит с продуктом.

Кухня окончательно вписывается не только в культурную, но и в научную картину мира. И тут возникает логичный вопрос. Если молекулярная кухня это чудо, почему она так плохо ложится на новогодний стол? Ответ простой: потому что мы хотим не сложного, а знакомого. Чтобы сработала память детства. Это и есть настоящее чудо. Как у Пруста с мадленкой.

В 2007 году происходит знаковая вещь. На Documenta 12 в Касселе, одной из главных выставок современного искусства, впервые приглашают шеф-повара. Это Ферран Адриа. Формально он не готовит прямо в павильоне, но сам факт приглашения важнее деталей. Гастрономия и contemporary art находят общий язык.

Блюдо без объяснения может быть непонятным. Ровно как инсталляция без текста. Теперь блюдо это не просто объект, а событие. Оно существует, пока его подают, пока на него смотрят, пока его едят. Потом оно исчезает. Как перформанс. Как у Марины Абрамович.

И вот я бы хотела спросить у вас: разве новогодний стол не инсталляция? С четкой композицией, повторяемыми элементами, коллективным участием и привычным сценарием.

Еда это носитель памяти. Это не метафора, а нейробиологический факт. А новогодний стол это коллективная память в чистом виде.

Сегодня мы живем в мире усталости от потребления. И праздничный стол вдруг оказывается не про изобилие, а про ограниченность и смысл. Уже сейчас философия праздника смещается от количества к значению.

Мы видим возвращение к истокам. Ферментация, квашение, закваски. Древнейшие практики, которым тысячи лет, становятся символом будущего. И в этом нет противоречия.

Резюмируя все вышесказанное, кулинария легко принимает эксперименты. Но не за праздничным столом. И, возможно, именно поэтому праздничная еда это самая массовая форма искусства в нашей культуре. Просто мы к ней слишком привыкли, чтобы это заметить.

В своём тг-канале я пишу больше интересных постов из мира кино, искусства, культуры и литературы. Недавно писала про гигантские статуи Будды в Бамиане

Когда мы слышим слово «пират», в голове обычно сразу всплывает что-то очень киношное: повязка на глазу, бутылка рома, «Йо-хо-хо» и сундук с золотом. Но если убрать весь этот романтический туман, выясняется неприятная вещь: пиратство - это не отклонение от нормы, а довольно долгое время самая что ни на есть норма.

Вообще в древнем мире мореплавание и пиратство были почти синонимами. Вышел в море - будь готов либо грабить, либо быть ограбленным. Причём грабили как угодно: с берега, с моря, в открытом море. Работало простое правило: если ты слабее - тебя ограбят. Если сильнее - поздравляю, ты пират.

В античности это никого особенно не смущало. В Афинах, например, существовали вполне официальные законы о пиратах. Более того, сама экономика к этому подталкивала: захватывать было выгоднее, чем производить. Зачем что-то выращивать или делать, если можно просто прийти и забрать? Новая земля = новый товар. Очень понятная логика для мира без индустриализации.

Государства довольно быстро смекнули, что пиратов можно не только казнить, но и использовать. Схема была простая: мы вам - право грабить, вы нам - охрану побережья. Правда, у схемы был побочный эффект: пиратская жажда лёгкой наживы редко знает меру. В итоге страдали все, и государства начали договариваться между собой. Типа: друг друга не грабим, а если что награбили - делимся.

Один из самых показательных эпизодов - плен Юлия Цезаря. Его захватили пираты и потребовали выкуп. Сумма, которую они заявили - оскорбила Цезаря, и он потребовал увеличить выкуп в 2,5 раза, что было равно 1,5 тонны серебра. Цезарь, кстати, вел себя так, будто это не его держат в плену, а он у них в гостях. Шутил, читал им стихи и обещал, что вернется и всех повесит. Что характерно — потом так и сделал.

Со временем отношение к пиратам начало меняться. Законы становились жестче: повешение за пиратство, огромные штрафы за укрывательство. И вот тут случился важный перелом - пираты из «уважаемых морских профессионалов» постепенно превратились в маргиналов и морских разбойников.

Хотя, конечно, все было не так однозначно. У государств появилось четкое деление: свои пираты и чужие. Свои - хорошие. Они охраняют наши берега и грабят тех, с кем у нас нет договоров. Чужие - подлежат немедленному уничтожению.

В Средние века появляется Ганзейский союз. Сначала 13 городов, потом больше сотни. Это, по сути, начало серьезной межгосударственной кооперации: совместная защита от пиратов, компенсации за ущерб. Но система быстро дала трещину. Стоило государствам начать войну друг с другом - и пиратам снова выдавали зеленый свет.

Английская корона, например, официально боролась с пиратством, но на практике пираты давно срослись с местной властью. Взятки, доли, «не заметили, не видели». Отсюда и появляется фигура корсара. Формально - борец с пиратами. По факту - те же яйца, только в профиль. Каперское свидетельство было просто патентом на легальный грабёж.

Итог довольно печальный: слабые государства + коррупция = пиратство неистребимо. Экономика долго не меняется, логика захвата работает столетиями. Хочешь больше - захвати.

Золотой век пиратства приходится на 1650–1730 годы. Почему именно тогда? Во-первых, европейские флоты отлично подготовили моряков. Во-вторых, колонии управлялись из рук вон плохо. В-третьих, в море стало ходить огромное количество действительно ценных грузов. Риск - да, но и награда соответствующая.

К этому времени океан окончательно превращается в арену бесконечных войн, а пираты - в удобный способ усилить военные ресурсы. Отсюда и образ устрашающих, максимально жестоких людей. Черная Борода, Черный Сэм, Генри «Рыжий» Морган, братья Барбаросса - страх был частью бренда. Чем страшнее ты выглядишь, тем выше шанс, что корабль сдастся без боя.

Отсюда же «Весёлый Роджер», пиратские кодексы и вполне продуманные финансовые схемы. Добычу делили либо по иерархии, либо поровну - но только после того, как покрывались все расходы. Пираты были куда более рациональны, чем принято думать.

Были и свои «офшоры» - Ямайка, Тортуга. Настоящие пиратские колонии. В 1665 году губернатор, например, официально получал десятую часть всех пиратских доходов.

А теперь к любимым вопросам. Сколько зарабатывали пираты? По-разному, но удачный рейд мог обеспечить человека на всю жизнь. Существует ли Остров Сокровищ? Как концепция - да. Как конкретное место с крестиком на карте - скорее всего, нет. Но находки периодически всплывают. На Сейшелах в 1941 году нашли монету середины XVII века. В 1950-х недалеко от Кубы - сундук, который вполне мог принадлежать Черной Бороде.

К концу XVIII века государства усиливают военные флоты, и прибыль пиратов становится несопоставима с рисками. Пиратство уходит в более бедные регионы - туда, где контроль слабее. И, спойлер: никуда оно не делось. Индонезия, Малайзия, воды Сингапура. Ущерб только за 2017 год — около 2,3 миллиарда долларов.

Так что пираты — это не романтика и не прошлое. Это побочный эффект слабых государств, неэффективной экономики и вечного человеческого желания взять быстрее, чем сделать.

В своём тг-канале я пишу обзоры на книги, делюсь тематическими подборками, веду отдельную рубрику, благодаря которой все больше людей начинают любить читать, пишу посты из мира кино, искусства, культуры и литературы. Недавно писала обзор на книгу «Мартин Иден» Джека Лондона

Этот вопрос всплывает с завидной регулярностью. Классику ругают, защищают, предлагают «отложить до лучших времён» или вовсе заменить чем-то более «понятным детям». А я вот думаю иначе — и хочу спокойно объяснить почему.

В прошедшем году я читала классику целенаправленно и вдумчиво. Начала с «Анны Карениной», дальше у меня уже собран список на весь год. Не потому что «так надо», а потому что я искренне считаю: классика — это супербаза. Культурная, интеллектуальная, человеческая.

Классику нужно читать в школе. И, да, её нужно перечитывать во взрослом, осознанном возрасте. Это разные чтения и разные открытия.

Чтение классики в школе — вообще-то колоссальный интеллектуальный труд. И если хочется максимально прокачать ребёнка в гуманитарном смысле, лучше инструмента пока не придумали. Особенно если не просто «прочитал — забыл», а если обсуждать, пересказывать, спорить, злиться, не понимать. То есть делать ровно то, что, по идее, и предлагает школьная программа.

Важно понимать одну вещь: школьная литература не обязана развлекать. Она не про «понравилось — не понравилось». Она про культурный код страны, в которой ты живёшь. Про язык, смыслы, контекст. Да, в том, как её преподносят, часто есть проблемы. Но это вопрос подачи, а не самих текстов.

Часто слышу аргумент:
— «Преступление и наказание», «Война и мир», «Обломов» — это же не для детей.

А я здесь хочу поспорить. А что тогда для них? Чем ещё наполнять этот воспалённый, ищущий, сомневающийся подростковый мозг, если не большими, сложными текстами?

Классика — идеальная среда для подростка. И все эти сцены, которых взрослые иногда боятся или стесняются, работают очень просто: если психика ребёнка к ним не готова — он их просто не считает. Пропустит. Не зацепится. Не проживёт.

Зато всё, о чём пишут классики — про любовь, ревность, страх, предательство, выбор, одиночество — подростки знают и понимают прекрасно. Иногда даже лучше взрослых. И именно этим их часто можно зацепить и удержать в тексте. Я сейчас не про эротику, а про любовную лирику и человеческие чувства.

Сейчас, кстати, я изучаю продвижение детского чтения — и наткнулась на термин, который мне очень откликнулся. Детей с 13 лет всё чаще называют «молодые взрослые». И это невероятно точное определение. Они акселераты. Они быстрее думают, быстрее чувствуют, быстрее схватывают. Иногда — честно — они уже умнее и гибче нас.

Пока ребёнок живёт с вами в одном пространстве, на чтение ещё можно повлиять. Не насильно, не приказами, а через нормализацию. Чтение — это не подвиг. Это такая же базовая привычка, как физкультура или умение отдыхать. Норма жизни.

Подытожу вышесказанное:
— Нужно ли читать только классику? Нет.
— Нужно ли знакомить ребёнка с литературой только через классику? Нет.
— Нужно ли читать классику в школе? Да.
— Нужно ли перечитывать её во взрослом возрасте? Да. И ещё раз — да.

Именно поэтому я считаю очень важным быть частью какого-нибудь книжного клуба, потому что они ценны не только книгами, но и разговорами. Возможностью подумать вслух и услышать других. И я сама часто практикую такое, когда прихожу в книжный клуб на обсуждение книги, которую только начала читать или не прочитала вовсе, в этом нет ничего плохого и вы не будете выглядеть в глазах других глупее, как вы себе это представляете. Возможно, напишу пост об этом более подробный.

Также, я сама люблю организовывать книжные встречи.Я не филолог. Но я читаю много литературы о литературе — и именно поэтому встречи получаются живыми, понятными и глубокими.

Спасибо, что дочитали. А у вас был момент, когда школьная классика внезапно “дошла” уже во взрослом возрасте? Какая книга это была?

В своём тг-канале я пишу обзоры на книги, делюсь тематическими подборками, веду отдельную рубрику, благодаря которой все больше людей начинают любить читать, пишу посты из мира кино, искусства, культуры и литературы. Недавно писала обзор на книгу «Мартин Иден» Джека Лондона